представляю информацию по реабилитации инвалида-колясочника, спинальника и др. на
 
 
Меню
Раздел Секс
Реклама
         
 Главная
 Библиотека
 Видеоматериалы
 Законодательство
 Мед. реабилитация
 Проф. реабилитация
 Соц. реабилитация
 Дети-инвалиды
 Советы по уходу
 Образование
 Трудоустройство
 Физкультура
 Инваспорт
 Автотранспорт
 Инватехника
 Творчество
 Знакомства
 Секс
 Персональные сайты
 Сайты организаций
 Консультации
 
Поиск по сайту
 

Программы
 
Программы для работы с сайтом: Download Master, WinRar, STDU Viewer и форматы книг. Подробнее...
 
Объявления
 
 
Помощь сайту
 
WebMoney-кошелёк R102054310579
  Яndex-кошелёк 41001248705898
 
Мой баннер
 
Информация по реабилитации инвалида-колясочника, спинальника и др. - информация для инвалида-колясочника.
 
Ваш баннер
 
Рейтинг@Mail.ru
Tatarstan.Net - все сайты Татарстана
Rambler's Top100
 
 

Глава 4 ПСИХОЛОГИЯ СЕКСУАЛЬНОСТИ
Поведение и воображение

До сих пор речь шла преимущественно о социальных нормативах и эталонах сексуального поведения. Однако как эти эталоны преломляются в нашем сознании? Что лежит в основе сексуальной мотивации индивида? Тради­ционная «психогидравлическая» теория либидо отвечала на этот вопрос просто: половое влечение — природный инстинкт, удовлетворение которого сводится к разрядке спонтанно возникающего в организме психофизиологи­ческого напряжения. «Нервная система,— писал 3. Фрейд,— это аппарат, функцией которого является избавление от достигающих его стимулов или сведёние их к минимальному возможному уровню, так, чтобы, если бы это было возможно, она сохраняла бы себя в совершен­но невозмутимом состоянии» [173].
Как справедливо замечает Г. Шмидт, эта концепция по­коится на двух неверных предпосылках [310]. Первая — «гипотеза аккумуляции стимула», согласно которой сек­суальная мотивация питается постоянно и спонтанно на­капливающимся внутренним беспокойством, основанным на неудовлетворенной физиологической потребности, требую­щей периодического удовлетворения, подобно голоду или жажде. Вторая — «гипотеза редукции стимула», согласно которой удовлетворение сексуального желания тождест­венно разрядке или угасанию напряжения и установлению равновесия в организме по аналогии с механизмом гоме- остаза. Однако даже удовлетворение голода и жажды — не просто биологический процесс. Что же касается высших человеческих потребностей (потребность в твор­честве, познании, любви, самоактуализации), то они вообще не являются адаптивными и направлены не на то, чтобы «успокоить» человека, а на то, чтобы пробуждать его творческую активность, заставлять стремиться вперед и выше. Изучение этой неадаптивной, «сверхситуативной» активности занимает сейчас центральное место в советской (да, пожалуй, и в мировой) психологии, и это полностью применимо к психологии сексуальности.
Критика инстинктивистской модели либидо не означает отрицания биологических детерминант сексуальности. Еще в середине 60-х годов Ричард Уэйлен [348] предложил заменить абстрактное понятие «силы влечения» более конкретным понятием сексуальной возбудимости, т. е. готовности сексуально-эротически реагировать на сексу­альную ситуацию. Сексуальная возбудимость имеет боль­шие индивидуальные вариации, детерминируемые как физиологическим состоянием организма (гормональный баланс и т. п.), так и жизненным (сексуальным, эмоцио­нальным и коммуникативным) опытом субъекта и его несексуальными мотивами. Половое возбуждение, т. е. текущее, временное психофизиологическое состояние, есть, по Уэйлену, функция устойчивой возбудимости субъекта и конкретной данной внешней и внутренней ситуации. В современной психологической литературе сексуальная мотивация описывается и в терминах теории потребностей, и в терминах теории эмоций, и в терминах когнитивной психологии. Однако наиболее плодотворной с точки зрения возможностей интеграции психологических и социологических данных представляется теория «сексу­ального сценария», предложенная Уильямом Саймоном и Джоном Ганьоном [181]. Понятие «сценария», близкое к понятиям «плана», «схемы» или «поведенческой програм­мы», обозначает достаточно широкую когнитивную струк­туру» соединяющую многообразные символические и невербальные элементы в организованный и хронологи­чески последовательный поведенческий ряд, на основе которой люди могут одновременно предвосхищать свое поведение и оценивать его в данный момент. Нормативные компоненты сексуального сценария — кто, что, с кем, где, когда, как и почему должен, может или не должен и не может делать в сексуальном плане — в общих чертах задаются соответствующей культурой. Однако это не исключает больших индивидуальных различий и вариаций количественного и качественного порядка.
Как всякая сложная диспозиционная система, пред­располагающая индивида к определенного рода поведе­нию, сексуальный сценарий включает в себя когнитивные компоненты разного уровня — представления, понятия, оценочные суждения и т. д. Индивид имеет обычно не один, а несколько сценариев [180]. Во-первых, это сексуальные фантазии, которые субъект никогда не пытается, не может или даже не хочет реализовать, во-вторых, планы реального поведения, которые субъект более или менее последовательно осуществляет, в-третьих, промежуточные ориентиры, используемые в процессе сек­суального взаимодействия («если он сделает так, я сделаю это»), в-четвертых, это как бы хранилища памяти, орга­низующие прошлый сексуальный опыт в более или менее последовательное целое.
Сексуальные сценарии можно изучать и классифици­ровать по ряду измерений. 1. По их сложности, т. е. по количеству и разнообразию их компонентов и соотноше­нию воображаемого и реализуемого: какой круг мотивов, партнеров, мест и времен действия представлен в сцена­рии; чем отличается когнитивная программа от реального исполнения; насколько тесно связаны друг с другом раз­личные элементы сценария и т. д. 2. По их ригидности, жесткости и рутинизации: насколько велика допускаемая сценарием рассогласованность плана и реальности; насколько жестко и единообразно запрограммированы содержание и последовательность действия субъекта и как он отнесется к нарушению принятого порядка. 3. По их обыденности, конвенциональности: насколько данный сценарий или его компоненты соответствуют принятым в обществе нормам поведения. 4. По их удов­летворительности для субъекта: доволен ли он своими эротическими фантазиями или стыдится их, в какой мере ему удается их реализовать и т. п. Хотя понятие сценария теоретически слабо разработано, оно имеет большую эвристическую ценность для изучения когнитив­ных аспектов сексуального поведения и мотивации, включая эротическое воображение. Пуританская мораль прошлого считала любые эротические образы и фанта­зии безнравственными и вредными, но без фантазии и творческого воображения, обгоняющего реальность, не обходится никакая человеческая деятельность. Не представляет исключения и сексуальность.
Как показывают специальные исследования [94, 119, 132, 157, 163], эротические сны, мечты, фантазии — неотъемлемый аспект нашей половой жизни. Они не только замещают практическую половую жизнь или вос­полняют ее дефицит, как думал Э. Фрейд, но и постоянно сопутствуют ей. Люди, ведущие более активную половую жизнь, отличаются и более интенсивным эротическим воображением, которое подкрепляет, стимулирует и разнообразит их реальный опыт [157]. Для людей, воспитанных в викторианском духе, слова «эротика» и «эротизм» звучат как бранные выражения, обозначаю­щие нечто «животное» и низменное. На самом деле животные как раз не знают эротики. Способность не только реагировать на эротические знаки и образы, но и создавать их, воплощая свою фантазию,— исключи­тельное свойство человека, присущее ему, как свиде­тельствует история искусства, с древнейших времен.
Эротические образы выполняют 4 главные функции [119]. Во-первых, они суть средства познания, отражая и фиксируя сексуально значимые свойства и пережива­ния. Во-вторых, они служат своего рода психологическими стимуляторами полового возбуждения. В-третьих, они расширяют рамки и возможности сексуального удовлет­ворения, обогащая репертуар сексуального поведения и дополняя его новыми нюансами. В-четвертых, эротиче­ское воображение позволяет индивиду преодолевать границы реальности, иногда весьма жесткие, и испытывать переживания, которые ему физически недоступны.
Эротическое воображение индивида почти никогда не совпадает полностью с его реальным сексуальным поведением, в нём всегда есть элементы, которые личность по разным причинам не может или не пытается реализо­вать. Как правило, они более противоречивы и амбива­лентны, чем поведение. Когда речь идет о стигматизи­руемом, девиантном поведении, такое рассогласование обычно воспринимается как знак скрытой патологии. Однако это вовсе не обязательно. Очень часто эроти­ческие предпочтения индивида не осуждаются культурой и кажутся странными только из-за их нетипичности (например, потребности в каком-то необычном эроти­ческом стимулировании). В общепсихологическом плане несовпадение эротических фантазий и поведения — просто частный случай рассогласованности установки и деятельности, что наблюдается во всех сферах жизне­деятельности и далеко не всегда имеет отрицательные последствия. Есть ли здесь какие-то элементы сексопа­тологии, можно решить, только исходя из содержания эротических фантазий, оценивая их источник, силу воздействия и многие другие конкретные условия. Традиционная «индивидуалистическая» психология обыч­но выводит содержание эротических образов и объекти­вирующего их поведения из имманентных и внутренних, в конечном счете психофизиологических, потребностей индивида. Тут есть известная доля истины. Например, гормональные сдвиги периода полового созревания, по-видимому, стимулируют эротическое воображение подростка, как бы его ни воспитывать. Однако вследствие того что сексуальное поведение человека является социально-знаковым, уже само разграничение «эротиче­ских» и «неэротических» стимулов правомерно лишь в рамках определенной знаковой системы и конкретной ситуации. Разговор о тычинках и пестиках будоражит эротическое воображение подростка, поскольку он нахо­дится в фазе созревания, но только если подросток знает суть полового размножения.
Неправомерность глобальных рассуждений о соотно­шении «сексуальных» и «несексуальных» моментов бытия ясно видна на примере такой идеологически острой проблемы, как секс и агрессия [241]. На уровне психо­физиологии связь этих явлений известна давно. 3. Фрейд [171] писал, что сексуальность большинства мужчин со­держит в себе примесь агрессии, желания подчинять, так что садизм — просто обособление и гипертрофия агрессивного компонента, свойственного нормальной сексуальности. Хотя в позднейших работах 3. Фрейд разграничивает либидо и агрессивность, оба они принад­лежат к системе «Оно» и являются бессознательными. Позже связь секса и агрессии подтвердилась и экспе­риментально. Эндокринологи констатировали, что агрес­сивное поведение самцов и их сексуальная активность обусловлены влиянием одних и тех же андрогенов, а пси­хологи — что выраженные компоненты агрессивности при­сутствуют в эротических фантазиях, а отчасти и в сек­суальном поведении мужчин. Как должна реагировать на подобные вещи культура? Если секс и агрессия — разные инстинктивные влечения (Эрос и Танатос, по 3. Фрейду), то подавление либидо должно вызывать фрустрацию и как средство ее снятия — усиление агрессивных импульсов. По этой логике порнография (какой бы она Ни была разнузданной), которая «разря­жает» это напряжение, не только не способствует росту насилия в обществе, но является чуть ли не средством психотерапии. Напротив, если сама сексуальность со­держит в себе агрессию, то любая либерализация половой морали будет вызывать рост насилия в обществе. С этой точки зрения порнография — едва ли не главная причина роста на Западе преступности, насильственных действий и т. п. Как всегда в глобальных теориях, для подтверж­дения обеих точек зрения использовались одни и те же факты.
В действительности неверна уже сама постановка воп­роса, поскольку ни секс, ни агрессия не являются одно­значными 'и монолитными. Понятие «агрессии» имеет смысл лишь в контексте определенного взаимодействия, агрессия всегда направлена против кого-то и характеризу­ет не столько личность, сколько межличностное отноше­ние. Так называемое агрессивное поведение включает в себя два совершенно разных класса действий: условную, инструментальную, агрессию, связанную с самоутвержде­нием (assertive aggression), например в мальчишеской воз­не, и враждебную агрессию (hostile aggression), направ­ленную на уничтожение или причинение вреда противнику [241]. Условная агрессия и половое возбуждение, по-ви- димому, взаимодействуют у людей, как и у некоторых животных, синергически, взаимно усиливая, а иногда даже переходя одно в другое, тогда как враждебная агрессия и половое возбуждение большей частью антагонистичны: один импульс вызывает торможение другого. Например, у мальчиков-подростков эрекция часто возникает во вре­мя возни, силовой борьбы, но никогда — в настоящей драке.
Эта закономерность существует и в восприятии людьми эротики. Сцены сексуального насилия вызывают у боль­шинства людей половое возбуждение, причем мужчины ча­ще идентифицируются с насильниками, а женщины — с жертвами половая сексуальная роль оказывается сильнее сознательных моральных принципов. Однако при этом обычно предполагается (и производители порногра­фии это учитывают), что насилие — только средство сек­суального контакта, в результате которого жертва в конеч­ном итоге испытывает удовольствие, т. е. насилие выгля­дит условным, а насильник — «соблазнителем». Если материал подан так, что жертва испытывает только стра­дание, то и зрители, как правило, испытывают в конечном итоге отрицательные эмоции. Что касается влияния эро­тики на агрессивность (в эксперименте людям показывали эротические материалы разной силы и содержания, после чего испытуемые должны были давать кому-то электро­шок), то оно оказалось неоднозначным, зависящим как от содержания стимула, так и от свойств испытуемых.
Вопрос о взаимосвязи сексуальности и агрессии выво­дит нас на гораздо более общую проблему — значение так называемых когнитивных (познавательных) компонентов
1 На это обстоятельство обратил внимание еще "Л. Толстой: «Когда мальчик шестнадцати лет читает сцену насильствования героини романа, это не возбуждает в нем чувства негодования, он не ставит себя на место несчастной, но невольно переносится в роль соблазнителя и наслаж­дается чувством сладострастия» (Толстой Л. Н. Дневники.— Собр. соч. в 20 томах. М., 1965, т. 19, с. 59).

эмоций. И половое возбуждение, и слепая ярость, тол­кающая на убийство, кажутся совершенно импульсивными, безотчетными. Однако эмоциональная реакция возникает на какой-то стимул, и расшифровка этого стимула — ког­нитивный, познавательный процесс, хотя сам человек мо­жет этого не сознавать. Даже такой, казалось бы, чисто физиологический процесс, как половое возбуждение, вклю­чает серию познавательных операций: восприятие каких- то внутренних и внешних стимулов, ассоциирующихся с возбуждением; оценка их как эротических; определение источника возбуждения; направление своих эротических реакций в соответствии с их силой и оценкой ситуации; оценка своих возможностей; та или иная реакция на ожи­дания других людей и т. д. [296].
У подростка могут быть выраженные эрекции, но они не имеют для него эротического значения, пока ему кто- либо это не объяснит или он сам не догадается, глядя на других, а знание — необходимая предпосылка созна­тельного управления и самоконтроля. Взрослому человеку многое кажется простым и самоочевидным; он не ломает голову над тем, какое прикосновение или взгляд имеет эротическое значение, а какое — нет. Однако это — ре­зультат опыта и научения, в ходе которого индивид усваи­вает общий для всех людей физиологический сексуаль­ный код, например расположение и способы стимуляции эрогенных зон, эротический код, специфический для его культуры (язык жестов, ритуал ухаживания и т. п.), вы­рабатывая на этой основе собственный язык эротической коммуникации (слова, взгляды, жесты, прикосновения) с учетом индивидуальных особенностей своих и партнера. Каждая пара и каждый индивид чем-то отличаются в этом отношении от всех остальных. Тем не менее здесь действуют общие законы социальной психологии, на осно­ве которых, хотя и не осознавая их, люди знакомятся, составляют мнение друг о друге, сближаются, привязыва­ются и адаптируются друг к другу или, напротив, расхо­дятся.
Для психологии сексуальности чрезвычайно важно, что наука разрушила барьеры между эмоциональными и ког­нитивными процессами. Согласно теории американского психолога Стэнли Шахтера [305], всякое эмоциональное переживание предполагает: а) необычное внутреннее сос­тояние, физиологическое возбуждение; б) какое-то объя­снение, атрибуцию этого состояния. Это значит, что раз­личие эротических и неэротических переживаний также зависит от контекста, в котором они воспринимаются.
В эксперименте С. Вэлинса [341] испытуемые-мужчины рассматривали фотографии обнаженных женщин и при этом слышали усиленный приборами стук сердца, выдавае­мый за их собственный. Снимки, при предъявлении кото­рых фальшивый пульс сильно изменялся, учащался или урежался, нравились испытуемым больше, чем остальные, тогда как контрольная группа оценивала их привлекатель­ность приблизительно одинаково. Как и в опытах Шахте­ра, испытуемые пытались объяснить себе сдвиг в своем физиологическом состоянии и, поскольку единственной возможной причиной изменения пульса казалась предъяв­ленная фотография, им приходилось верить, что данный снимок их возбуждает и, следовательно, данный женский образ привлекательнее других.
Конечно, когнитивная атрибуция, т. е. объяснение эмо­циональных состояний, не определяет полностью их со­держания. Теория дифференциальных эмоций (Сильван Томкинс, Кэррол Изард и др.) подчеркивает, что первич­ные, фундаментальные эмоции, как и влечения, обладают определенной психофизиологической автономией от когни­тивных процессов, в которых они осознаются; недаром ими можно манипулировать с помощью гормональных препаратов. Из того, что человек объясняет свои эмоцио­нальные состояния в рациональных терминах, вовсе не вытекает, что эти состояния всегда контролируются и определяются мыслью. Эмоциональные предпочтения не нуждаются в логическом выведении, а аффективные суждения могут предшествовать когнитивным и часто оказываются важнее последних [337].
Эти уточнения, направленные против чересчур рассу­дочной модели человека, весьма существенны для психо­логии сексуальности. Как в свое время когнитивизм помог понять ошибочность инстинктивистской трактовки либидо в качестве самодовлеющего начала бытия, так' се­годняшняя критика атрибутивной теории эмоций в извест­ном смысле восстанавливает в правах его спонтанность и автономию от* других побуждений. Полифункциональность сексуальных автоматизмов, о которой говорилось во вто­рой главе, не отменяет их физиологической репродуктив­ной специфики. Может ли быть иначе на уровне мотива­ции? Речь идет не о том, чтобы реабилитировать слепое и всесильное фрейдовское «Оно». Хотя отдельно взятый аф­фект или побуждение не всегда понятны и послушны ра­зуму, они функционируют в определенной системе. По выражению С. Томкинса, в некоторых отношениях аффект напоминает букву алфавита в языке: она автономна и вместе с тем может изменять свое значение в зависимос­ти от того, как она сочетается с другими буквами, обра­зуя разные слова и предложения. Да и система как целое имеет не один, а несколько «выходов». Эмоции проявляют­ся не только во внешнем «поведении», наблюдаемых мо­торных актах, но и во внутренних реакциях, «чувствах». В сфере сексуальности мы имеем дело не только с пове­дением, но и с чувствами, причем они не всегда совпада­ют. Нужно изучать не отдельные поведенческие акты и мотивационные синдромы сами по себе, а жизненный мир личности как целое и не только в его постоянстве и ус­тойчивости, но и в связи с конкретными жизненными ситуациями, в которых находится личность и от которых зависят содержание и смысл ее деятельности в данный момент.
Как справедливо отмечал А. Н. Леонтьев [52], всякое человеческое действие имеет не только объективное зна­чение, но и субъективный личностный смысл, т. е. отно­шение мотива действия к его цели. Чтение книги ради формальной подготовки к экзамену или из желания усво­ить ее содержание, или ради удовольствия, доставляемого самим процессом^ чтения,— психологически совершенно разные действия./Сексуальное поведение также радикаль­но меняется в зависимости от своего смысла, от того, какие именно потребности оно удовлетворяет. «Одна и та же» интимная близость может быть: 1. Средством релак­сации, разрядки полового напряжения. Это элементарная формаі сексуального удовлетворения, когда акцент делает­ся на физиологических потребностях субъекта, а качества партнера почти безразличны (можно обойтись даже ма­стурбацией).

  1. Средством прокреации, деторождения, когда важен не столько процесс, сколько его конечный результат. Й чистом виде этот тип мотивации выступает в династи­ческом браке монарха, нуждающегося в наследнике, или в поведении одинокой женщины, которая сознательно использует мужчину, чтобы приобрести ребенка. Эротиче­ские соображения играют здесь ничтожную роль, зато очень важны социальные или природные качества «произ­водителя».
  2. Средством рекреации, чувственного наслаждения, выступающего как самоцель. Рекреативная мотивация от­теняет игровые аспекты секса; наибольшее значение придается при этом новизне и разнообразию эротической техники. Психологическая интимность при этом не обяза^ тельна, сексуальное удовлетворение партнера входит в «правила игры» лишь как средство увеличить собственное удовольствие.
  3. Средством познания, удовлетворением полового любопытства. В каком-то смысле половая близость — всегда познание. Недаром в Библии и многих других древ­них текстах выражение «познать женщину» означает иметь с ней половую связь. Однако этот мотив может быть и самостоятельно доминирующим. Он особенно ха­рактерен для начинающих половую жизнь подростков, обуреваемых вопросом: «А как это вообще бывает?» У взрослых вопрос конкретизируется — «что представляет собой данный человек в сексуальном плане?», но в любом случае партнер выступает прежде всего как объект позна­ния.
  4. Средством коммуникации, когда половая близость выступает как момент психологической личностной интим­ности, выхода из одиночества, слияния двоих в единое це­лое. Это самый сложный вид отношений, куда перечислен­ные выше мотивы входят как подчиненные компоненты. Коммуникативная сексуальность предполагает высочай­шую степень индивидуальной избирательности. Именно она обычно подразумевается, когда говорят о половой любви.
  5. Средством сексуального самоутверждения, когда на первый план выступает потребность индивида проверить или доказать самому себе и другим, что он может привле­кать, нравиться, сексуально удовлетворять. Этот мотив исключительно важен для подростков, у взрослых его гипертрофия обычно связана с чувством тревоги и неуве­ренности в себе.
  6. .Средством достижения каких-то внесексуальных це­лей, например материальных выгод (брак по расчету) или повышения своего социально-психологического стату­са и престижа в глазах окружающих. Так, близость с кра­сивой женщиной увеличивает престиж мужчины, а нали­чие поклонников повышает статус женщины. В любом случае здесь преобладает ориентация на какие-то безлич­ные социальные ценности и мнение окружающих.
  7. Средством поддержания определенного ритуала или привычки. Например, супружеские поцелуи часто не имеют эротического смысла, но подчеркивают устойчивость, ста­бильность существующих отношений.
  8. Средством компенсации, замены каких-то других, недостающих, форм деятельности или способов эмоцио­нального удовлетворения. Навязчивая мастурбация у под­ростков или донжуанизм у взрослых часто служит компен­сацией бедности эмоциональной жизни. Типичная черта компенсаторной сексуальности — ее вынужденный, ком- пульсивный характер и постоянная неудовлетворенность субъекта ее результатами. Как и при изучении прочих форм компенсаторного поведения, главное — понять, что именно индивид старается компенсировать сознательно или бессознательно: восполнить дефицит эмоционального тепла, заглушить какие-то агрессивные импульсы и т. п.

Множественность мотивационных схем сексуального поведения подчеркивает его сложность. Понять личност­ный смысл того или иного действия только на основе поведенческих индикаторов, например оценить семейное благополучие по количеству поцелуев, которыми обмени­ваются супруги (так делали в 40-х годах некоторые американские социологи), невозможно. Каждый из этих мотивационных синдромов относительно автономен, а в зависимости от него меняется даже последовательность психосексуальных реакций. * Например, релаксационная модель предполагает, что физиологическое половое возбуж­дение предшествует эротическому воображению, а рекреа­ционная модель — обратную последовательность, но фактически разные мотивы большей частью переплетаются, затрудняя определение их доминанты. Кроме того, в ходе развития психосексуального контакта (и тем более длитель­ного межличностного отношения), один мотив может перерастать в другой, изменяя тем самым природу этого отношения как целого (например, флирт перерастает в серьезное увлечение). Наконец, эти мотивы зачастую не осознаются, а полностью не осознаются вообще никогда. Недаром в психологии сексуальности особенно широко применяются теория защитных механизмов 3. Фрейда и ее различные современные модификации.

Связь индивидуального «сексуального сценария» с ценностными ориентациями культуры и ее отношением к сексуальности яснее всего проявляется в таких механиз­мах морального контроля, как чувства стыда и вины. Хотя психологическое и культурологическое содержание этих понятий и их соотношение достаточно проблематичны, они всегда присутствуют в сексуальной сфере. Стыд огра­ничивает внешние проявления сексуальности, которые мо­гут быть осуждены окружающими, вина распространяется и на самые интимные, внутренние переживания. Разви­тость сексуального стыда и вины зависит прежде всего от характера культуры: чем настороженнее ее отношение к сексуальности, тем сильнее будут у членов общества чув­ства, тормозящие ее проявления. Однако здесь есть зна­чительные индивидуальные вариации. Как показывают специальные исследования, развитое чувство «сексуаль­ной вины» затрудняет вербализацию эротических пережи­ваний, иногда снижает половое возбуждение, сильно влияет на восприятие эротических материалов. Никаких статистических норм и нормативов тут нет, но избыток «сексуальной вины», обычно коррелирующий с общей эмоциональной скованностью, отрицательно влияет на сексуальность и может полностью парализовать ее. Напро­тив, отсутствие такого контрольного механизма нередко ведет к распущенности и деиндивидуализации половых отношений, так что здесь, как и всюду, желательно какое- то равновесие.
Эротическое воображение — нормальный и необходи­мый аспект человеческой сексуальности, но его содержа­ние не является этически нейтральным. В капиталистиче­ских странах, которые все глубже увязают в трясине «порночумы», как назвал ее американский журнал «Тайм», этот вопрос стоит крайне остро. Рассмотрим его по суще­ству. Сторонники терпимого отношения к порнографии, среди которых немало крупных ученых, ссылаются прежде всего на неэффективность запретов, лишь усиливающих притягательность эротических материалов и повышающих их рыночную цену. Трудности представляет уже определе­ние «порнографии» и «непристойности». Существует до­вольно приблизительное определение, согласно которому порнографией называется то, что рассчитано на стимули­рование полового возбуждения. Возникает вопрос: оце­ниваем мы намерения автора или эффект, вызываемый произведением? Объективная, тем более юридическая оценка намерений крайне затруднительна, а эффект зави­сит от особенностей восприятия. Двенадцатилетнего под­ростка даже рассказ о тычинках и пестиках вгоняет в краску. Нормы пристойности тесно связаны с характерным для культуры «телесным каноном». Что безнравственнее — изображение обнаженного тела или фиговые листки, на­клеенные на античные статуи? Как отличить порнографию от эротического искусства?
Проблема эротического искусства весьма сложна и «лобовые» приемы здесь «не работают». В изобразитель­ном искусстве и литературе уровень эротизма еще можно кое-как определить предметно, по содержанию изображе­ния, хотя это весьма условно,— в искусстве важно не что, а как изображается. Как определить эротизм в музы­ке? 7% мужчин и от 23 до 29% женщин из «очищенной» выборки Кинзи признали, что музыка вызывает у них по­ловое возбуждение [183], причем мужчин с более высоким культурным уровнем (окончивших колледж) и женщин не­зависимо от образования гораздо сильнее возбуждает классическая, а менее образованных мужчин — популяр­ная музыка. В то же время значительная часть опрошен­ных (19% женщин* 22,5% мужчин, окончивших колледж, и 40% мужчин, не учившихся в колледже) сказали, что на них действует не содержание и тип музыки, а только ее ритм [183]. Таким образом, эротическое восприятие музыки зависит от эстетической культура личности и ряда других факторов. Оценивая связь полового возбуждения с музыкальным ритмом, следует вспомнить, что многих мужчин (48% в «очищенной» выборке Кинзи [183]) воз­буждает уже само по себе быстрое движение, например езда в машине или на лошади.
Кроме того, музыка воздействует не прямо на сексу­альность, а скорее на общий эмоциональный настрой. Именно этим, возможно, объясняется то, что женщины с их более диффузным эротизмом сильнее мужчин реагируют на музыку вообще и классическую в осо­бенности. Люди эмоционально. заторможенные, с гипер­трофированным самоконтролем, опасающиеся собственной сексуальности, боятся отдаться во власть экспрессивной музыки, пробуждающей у них в душе непривычные и неприемлемые чувства. Для них психологически и мораль­но приемлема лишь музыка, которая тут же «разряжается» в соответствующих заранее обусловленных действиях: марш, строевая песня, религиозная музыка, сопутствую­щая молитве. Уже Моцарт или Бетховен кажутся им опасными: вызывая эмоциональное возбуждение и, следо­вательно, напряжение, эта музыка не указывает конкрет­ных способов его разрядки. Лев Толстой с «клинической» точностью описал такой тип личности и его переживания в «Крейцеровой сонате». Другие люди, наоборот, ценят музыку как средство эмоционального подъема и раскрепо­щения независимо от того, вызывает ли она у них эроти­ческие переживания. Хотя вопрос об эмоциональном эквиваленте определенных музыкальных тональностей дав­но уже волнует музыковедов (по мнению немецкого пуб­лициста и поэта XVIII века Кристиана Фридриха Даниеля Шубарта, a-moil выражает «робкую женственность харак­тера», b-dur — «страстную любовь», c-moll — объяснение в любви и одновременно жалобу на несчастную любовь и т. д.), психологов и психотерапевтов (в связи с разви­тием так называемой музыкотерапии), теоретической яс­ности в проблеме нет.
Каковы сексологические последствия свободы рас­пространения «откровенной сексуальной информации»? Некоторые сексологи, например Мани [261], считают, что порнография, каково бы ни было ее содержание, просто подготавливает людей к принятию сексуальности. При этом обычно ссылаются на результаты массовых опросов и социологических исследований, которые не обнаружили реального вредного влияния порнографии на поведение и психику людей и нашли, что отрицательные высказывания на этот счет очень редко подкрепляются личным опытом опрошенных [129, 359]. Опрашивая большую группу американцев о влиянии порнографии на поведение и пси­хику людей, социологи затем уточняли, встречались ли сами эти люди с подобными случаями. Разрыв между предвзятой установкой и непосредственным опытом ока­зался весьма значительным. Например, 47% опрошенных мужчин и 51% женщин считают, что порнография побуж­дает людей совершать акты насилия; на собственном опы­те или опыте своих знакомых это смогли подтвердить лишь 10% мужчин и 8% женщин. В том, что порнография подрывает моральные устои, уверены 55% мужчин и 57% женщин, но конкретными фактами такого рода распола­гают соответственно 15 и 12% опрошенных. Следователь­но, заключают исследователи, представления о вредном воздействии порнографии бездоказательны [359].
В многочисленных экспериментальных исследованиях, в ходе которых испытуемым демонстрировали разные эро­тические материалы, порнографические фильмы, а затем фиксировали их физиологические и эмоциональные реак­ции, выяснилось, что, хотя порнография действительно вызывает половое возбуждение и стимулирует воображе­ние, лишь немногие люди пытаются или хотели бы сами воспроизвести и пережить увиденное, особенно если изоб­ражаемые сцены имели садомазохистскую направленность. Кроме того, интерес к порнографии быстро угасает.
На вопрос: «Встречались ли в вашей профессиональной практике случаи, когда порнография была причиной анти­социального поведения?» отрицательно ответили 80% аме­риканских психиатров и медицинских психологов (опро­шено 3423 специалиста); 7% уверены, что знают такие случаи, а 9% опрошенных предполагают такую связь [129]. Вряд ли кто-нибудь рискнет утверждать, что все эти люди подкуплены магнатами «секс-индустрии». Не по­хожи они и на безответственных «ультралевых» мальчиков, рассуждающих по принципу: чем дальше от традиционно­го, установившегося, тем лучше. И все-таки эти работы требуют критического отношения. Главный вывод соци- ально-психологических экспериментов начала 70-х годов состоял в том, что порнография оказывает сравнительно слабое и краткосрочное влияние на последующее сексуаль­ное поведение испытуемых. Этот вывод был ударом как для противников порнографии, так и для сторонников «сексуального освобождения», которые ожидали крутой ломки стиля сексуального поведения, первые — в худшую, а вторые — в лучшую сторону. Однако иначе^ и не могло быть. «Сценарий» сексуального поведения индивида фор­мируется не сразу, в его развитии есть какие-то, возмож­но, не известные нам критические периоды, после чего внешние воздействия уже не могут радикально изменить его;" В противном случае пришлось бы признать, что чело­веческая личность как устойчивая целостность вообще не существует или что сексуальность с ней не связана.
Но как быть, если подобному эротическому воздейст­вию, и не кратковременному, а длительному, подвергается не сложившаяся личность, а ребенок или подросток? Пор­нография — отнюдь не синоним полового просвещения, она изображает не сексуальность вообще, а ее отчужден­ные, дегуманизированные, социально или морально осуж­даемые формы. Изображая нормальное сексуальное пове­дение, порнограф всегда помещает его в какой-то необыч­ный, запретный контекст (обстановка, мотивы и т. д.); если обычен контекст, то девиантным должно быть по­ведение. Какие основания считать эту «порночуму» без­вредной? Ровно никаких. Разве что признать, что никакие примеры не заразительны и любое воспитание и пропаган­да абсолютно бесплодны. Хотя наши установки достаточ­но устойчивы, они тем не менее поддаются воздействию и изменению. Следовательно, общество вправе и даже обя­зано защищать своих членов, особенно детей и подростков, от потенциально вредных или опасных воздействий.
Известный американский психолог Донн Бирн [119] описывает трехступенчатую модель такого изменения пси­хосексуальных ориентаций и поведения личности под влиянием порнографии: 1) сначала благодаря ознакомле­нию и снижению эмоциональной чувствительности отри­цательная установка превращается в нейтральную или слегка положительную; 2) затем этот ранее неприемлемый образ действий проигрывается в воображении и 3) образ претворяется в поступки, сначала экспериментальные, а потом и привычные.
Разумеется, такое развитие не фатально — и сами люди, и условия их жизни остаются разными. Однако можно ли рисковать, если речь идет о садизме, изнаси­ловании или педерастии? В атмосфере относительной сек­суальной сдержанности люди сами контролируют и подав­ляют свои морально или социально неприемлемые импуль­сы. Если «все дозволено», они уже не будут этого делать. Большинство людей, вероятно, от этого не изменится, но как быть с теми, у кого есть подобные импульсы? При­рост садизма даже на 5% был бы для общества ка­тастрофой.
Исследования последних лет показывают, что так оно и есть [239, 240]. Группе американских студентов, пред­варительно классифицированных по их отношению к сек­суальному насилию, зачитывали описание разных сек­суальных сцен, включая изнасилование. Сексуальные ре­акции испытуемых фиксировались, а затем они должны были изложить свои собственные эротические фантазии. Оказалось, что уровень полового возбуждения испытуемых (кстати, довольно высокий) мало зависит от их эротиче­ских предпочтений и от содержания предлагаемого сти­мула. Однако эротические фантазии тех испытуемых, которым была предъявлена сцена изнасилования, содер­жали гораздо больше «насильственных» мотивов, чем у тех, кому был показан половой акт по обоюдному согла­сию. Особенно сильная агрессивная реакция была у тех мужчин, которые и раньше положительно воспринимали этот тип сексуальности. Следовательно, такие материалы могут способствовать росту антисоциальных установок и поведения, так что даже лабораторные эксперименты та­кого рода едва ли допустимы, а социальные запреты на распространение порнографии так же правомерны, как запрещение пропаганды войны или расовой ненависти.
Во всех социалистических странах распространение порнографии запрещено законом, а половое просвещение, в необходимости которого никто уже не сомневается, строится на основе общих принципов коммунистической морали как один из аспектов подготовки молодежи к семейной жизни.

Подведем итоги. Главный методологический недоста­ток психологических исследований сексуальной мотивации состоит в том, что они оторваны от общепсихологических теорий. Сексуальное поведение — сложное образование, его нельзя свести ни к физиологическим потребностям, ни к эмоциональным реакциям, ни к ситуативным воздейст­виям. «Сексуальный сценарий» надо рассматривать не только в единстве его собственных компонентов, но и в системе общих регуляторных механизмов личности.

 



Популярные материалы Популярные материалы





Облако тегов Облако тегов

 
 
Советую прочитать
 
 
Следите за нами
 
В Контакте Facebook Twitter Livejournal YouTube
 
Случайный анекдот
 
 
Другие проекты сайта
 
 
 
 
 
Создан: 02/28/2001.
Copyright © 2001-aupam. При использовании материалов сайта ссылка обязательна.