представляю информацию по реабилитации инвалида-колясочника, спинальника и др. на
 
 
Меню
Раздел Библиотека
Реклама
         
 Главная
 Библиотека
 Видеоматериалы
 Законодательство
 Мед. реабилитация
 Проф. реабилитация
 Соц. реабилитация
 Дети-инвалиды
 Советы по уходу
 Образование
 Трудоустройство
 Физкультура
 Инваспорт
 Автотранспорт
 Инватехника
 Творчество
 Знакомства
 Секс
 Персональные сайты
 Сайты организаций
 Консультации
 
Поиск по сайту
 

Программы
 
Программы для работы с сайтом: Download Master, WinRar, STDU Viewer и форматы книг. Подробнее...
 
Объявления
 
 
Помощь сайту
 
WebMoney-кошелёк R102054310579
  Яndex-кошелёк 41001248705898
 
Мой баннер
 
Информация по реабилитации инвалида-колясочника, спинальника и др. - информация для инвалида-колясочника.
 
Ваш баннер
 
Рейтинг@Mail.ru
Tatarstan.Net - все сайты Татарстана
Rambler's Top100
 
 

Другая жизнь

Однажды давным-давно, когда по тради­ции на мой день рождения собрались друзья, мне гадали по руке, и получилось, что нормальная моя жизнь продлится до сорока лет, а дальше эти линии на руке
-как-то ломались, путались, что по прави­лам хиромантии означало: дальше будет худо. Мама умерла в 1982 году, когда мне уже было сорок лет, гадалка ошиблась на несколько месяцев...
Мама болела уже не один год. Сказыва­лась нелегкая жизнь: в двадцать девять она осталась с двумя детьми на руках — отец не вернулся с войны; потом моя болезнь, с которой много лет пришлось жить не толь­ко мне, но и ей: она полностью обихажи­вала меня, рано ушла на пенсию, не выра­ботав стажа. В последние полтора года ее - состояние неуклонно ухудшалось, и вот мамы не стало.
Для меня, для дальнейшей моей жизни это означало, что я съедусь с сестрой, ко­торая была замужем и жила с мужем в од­нокомнатной квартире за городом, хотя и с московской пропиской. До случившегося мы никогда не говорили о будущем, все подразумевалось само собой: а как же ина­че? И потому сразу после похорон через институт, в котором работала моя сестра, начались хлопоты о квартире. С большим трудом, через промежуточные инстанции, нашелся вариант: трехкомнатная квартира в новом высотном доме в поселке, где жила сестра.
Это означало, что отныне я буду жить не одна, что у меня будет отдельная комната, и все будет сделано так, чтобы я была хо­рошо устроена. Но это означало и многое другое. Что отныне я буду жить в доме сес­тры. Что окажусь далеко от друзей, кото­рые уже не будут приезжать ко мне так же свободно, — концы не близкие. И что я по­теряю свою надомную работу в издательст­ве, ибо возить ее за город никто не станет. В конечном итоге все вместе взятое озна­чало, что моя личная жизнь, во многом построенная по-своему и собственными си­лами, уйдет, что отныне я буду жить в ос­новном интересами сестры, и даже теле­фонное общение в силу разных причин све­дется к минимуму.
Обо всем этом я мучительно размышля­ла и вот вдруг, что называется, в одно­часье, поняла, что не стоит нам пока съез­жаться, что этот шаг, возможно, будет ро­ковой ошибкой для меня. Надо сказать, к тому времени, имея множество телефонных знакомств, я знала нескольких женщин-ин­валидов, живущих одиноко. Но все они не были больны с детства, у них была юность, было замужество. Помню, как у одной из них я как-то спросила, почему же она, став инвалидом в результате автокатастрофы, не съехалась с родителями.
— Ты не понимаешь, — ответила она, — ведь к тому времени я побывала замужем, я была самостоятельным человеком, и я уже не хотела возвращаться в семью, как бы ни было сложно жить одной.
У меня ничего подобного в жизни не было, я никогда не была человеком само­стоятельным, никогда не жила в школе-ин­тернате, меня с начала болезни и до соб­ственного конца обихаживала мать. И в этом смысле я была безусловно избалована, жила на всем готовом, мне все преподно­силось, что называется, на блюдечке с го­лубой каемочкой. Я читала, рисовала, за­нималась самообразованием, по многу часов общалась по телефону со знакомыми. Ни стирка, ни уборка, ни приготовление еды меня не касались, не говоря уже о прочих проблемах, связанных с моим физическим состоянием, с болезнью, — все лежало на маминых плечах.
Поэтому все случившееся в те страшные, горестные дни для меня самой было пол­нейшей неожиданностью: никогда не дума­ла, не гадала, что в последний момент смо­гу вдруг взять и отказаться от единствен­но мыслимого в моей ситуации варианта. Окончательное решение нужно было при­нять буквально за сутки. Я не спала всю ночь, прикидывала и так, и эдак, а наутро позвонила сестре и сказала, чтобы она от­казалась от столь непросто найденной квар­тиры... Я понимала, что своим поступком наношу удар прежде всего ей: вряд ли кто в институте мог понять, что произошло, все так старались, так хлопотали. Но я ничем не могла помочь сестре, советовала все валить на меня: в конце концов, обрушивше­еся на инвалида несчастье было столь тяж­ким, что и свихнуться можно. Отказ мой, конечно же, не прошел даром, и был кон­фликт с сестрой, которая искренне хотела сделать все как лучше. Мне было тяжело вдвойне, и из-за смерти матери, и из-за размолвки с сестрой, но спустя время страсти улеглись, и отношения с единствен­ным родным человеком вошли в нормаль­ное русло.
Наступили первые тяжкие недели после смерти мамы, когда у меня по очереди но­чевали сначала подруга, потом хорошая знакомая. Друзья познаются в беде — ис­тина избитая, но, как и многие другие, не перестает быть истиной. Все мои друзья, и здоровые, и больные, оказались тогда на высоте, они старались быть рядом, помога­ли чем могли, делали все, чтобы смягчить удар, нанесенный судьбой.
Но минули эти недели, и я должна бы­ла начинать свою новую, непривычную жизнь — жизнь в одиночку.
Узнала я в те дни, как громко стучат часы в утренних сумерках, как страшно молчат вещи в опустевшей квартире, и как больно сжимается сердце, когда взглядом или рукой касаешься того, что принадле­жало матери... И были вечера, когда ухо­дили все и я оставалась одна, наедине со своими горькими думами да с телевизором, который первое время смотреть не могла.. То есть я его включала, но — без звука, лежа в постели, тупо смотрела на мелькавие на экране картинки, ожидая, когда подействует снотворное. Были и неизбеж­ные слезы, и нервные 'срывы, и психозы, связанные с внезапным одиночеством. И неудивительно: за двадцать восемь лет, что мама прожила со мной, уже больной, я все­го пять-шесть ночей оставалась одна в доме| да три раза уезжала в санаторий.
Но жизнь продолжалась, и нужно было приноравливаться, приспосабливаться к но­вым условиям существования: самой, без посторонней помощи, пересаживаться на коляску, надевать аппараты и вставать на костыли, дабы отстоять вертикальные полтора часа; самой убирать постель, под­метать пол, стирать, готовить, мыть посу­ду, обихаживать себя. Нелегко давалось это обустройство-переустройство, трудно было прежде всего физически — трудно, пока не поняла, что не стоит бросаться на все сра­зу, нужно привыкать разумно расходовать свои силы. Как гласит поговорка, утром — не спеша, вечером — потише. Трудно было и морально, психологически, давила непри­вычная тишина. Я завела себе трехпрограммник на кухне — чтобы создать иллю­зию чьего-то присутствия в соседней ком­нате. Вечерами, особенно ближе к осени, было не по себе, казалось, что в комнате слишком темно, и потому на душе так мрачно. Я начала мудрить с осветительны­ми приборами, придумала самодельные аба­журы на лампы, поменяла пластмассовые плафоны на люстре на стеклянные. И все равно перед сном объезжала все углы, за­глядывала в ванную, прекрасно понимая, что это просто психоз, что никому я не нужна, что никого, кроме меня, в кварти­ре нет. Помню, как ночью во время грозы я проснулась от сильного удара по оконной раме и по привычке крикнула: Мама! — а утром увидела, что огромная ветка ближ­него к дому тополя рухнула на землю. Это она, падая, задела балкон, ударила по оконной раме...

Читать я тоже не могла долго, да и вре­мени на это почти не было: с утра до вече­ра я была занята самообслуживанием и домоводством да мыслями о том, что буду есть и делать завтра...
Кажется, месяца через полтора, летом, 'появились в моем доме дворовые девчуш­ки в возрасте от двенадцати до четырнад­цати. Я немножко знала прежде только одну из них, Светлану, да и то чисто зри­тельно, видела с балкона. А она привела ко мне других. Пожалуй, их было многовато для моей небольшой квартиры, и доставля­ли они мне немало беспокойства, я уставала. Но они же, эти шебутные, горластые • девчонки, не давали мне вариться в соб­ственном соку, замыкаться на своих про­блемах, уводили от невеселых мыслей. Они помогали мне пережить самый тяжелый в психологическом отношении второй пери­од, когда приходит осознание конечной ут­раты и того, что отныне все так и будет. Врываясь в квартиру, девчонки спорили и советовались со мной, они ссорились и ми­рились между собой, объявляли друг дру­гу бойкоты, отсиживались у меня и прово­дили свои личные разборки. Они и уро­ки отчасти делали здесь, и порой приходилось им помогать, если это касалось русско­го языка и литературы, и, значит, опять у меня была учеба, теперь уже в последних классах, которые я пропустила в своей юности. Моя квартира стала своего рода клубом, где разговоры-беседы сменял хо­хот-грохот и вообще трамтарарам.
Бедная мама, она была такая чистюля, так холила дом, так берегла наш паркет­ный пол, ежедневно протирая его сукон­кой: только теперь я поняла, что этим она спасала от пыли шарикоподшипниковые колесики моей коляски. Если бы она виде­ла, как быстро паркет в комнате утратил девственную чистоту и блеск! Если бы она видела, как на ее постели, всегда тщатель­но застеленной, сидит-прыгает-крутится, а порою, утомившись, спит целый девчачий выводок! Нет, этого она бы не потерпела. Ну, а у меня был выбор: либо сиди с чис­тым полом, но одна, либо Бог с ней, с чис­тотой, зато где-то среди дня затопают-зацо­кают по лестнице каблуки, зазвенит зво­нок, и появятся в дверном проеме раскрас­невшиеся от вольного ветра оживленные мордашки:
— Здрасте, тетя Нина, это мы! Я не знаю, есть ли у меня какие-то пе­дагогические данные, но вскоре, когда мы пригляделись и привыкли друг к другу, мои юные подружки стали понемногу по­могать по дому, а мне это было так важно! Я понимала: главное — не впадать в зануд­ное морализатррство, стараться идти на юморе, которым судьба меня вроде бы не обделила. И в целом получалось неплохо, если, скажем, уборку квартиры или мытье окон превращать в веселую игру, когда дев­чонки соревновались друг с другом и ко­мандовали мной. Родители их удивлялись:
Дома ничего не заставишь делать, а у тебя всю квартиру убрали! А ларчик просто от­крывался: у меня их дочка на время чув­ствовала себя маленькой хозяйкой боль­шого дома, она вольна была все делать так, как ей казалось лучше, а я была лишь на подхвате, подавала тряпки да показыва­ла, куда еще нужно заглянуть, чтобы уб­рать вездесущую пыль.
При всем при том я старалась не очень загружать их, не превращать дело в при­нудиловку, и здесь тоже помогали юмор и импровизация: не следует просить выне­сти мусорное ведро, если у девочки не то настроение, ей нужно поговорить о соб­ственных делах — что делать! Мне хоте­лось, чтобы они приходили в мой дом сами, по своей воле, и чтобы им нравилось здесь бывать. Теперь могу сказать, что так оно и было, сама я звала их очень редко, в эк­стренных случаях. И когда грянул в доме нашем капитальный ремонт — а это ведь стихийное бедствие с грязью, камнями и мусором, — я пережила его с помощью мафии, как шутя окрестил кто-то мою дворовую команду.
Многое мне приходилось терпеть: племя было не только молодое, но и незнакомое, с иными, чем у нашего, взглядами, вкуса­ми, нормами поведения. Порой от их речей и мнений в голове был полный сумбур, но вида показывать было нельзя. Скажем, отношение к школе и к учителям. Надо было видеть, с какой издевкой и как по-обезь­яньи ловко изображали они нелюбимых училок! Было и смешно, и грустно, и как-то, не выдержав, я спросила:
— Ну неужто нет ни одного учителя, ко­торого вы бы уважали?
— Есть, это наш физрук. Он как грох­нет по столу кулачищем — сразу тишина в классе!
Да, в наши школьные годы было иначе, любили мы тоже не всех, но уважение все-таки было. Но и то сказать, грубое поведе­ние, невоспитанность нынешних педагогов вряд ли способствуют взаимопониманию. Чего-чего, а унижения человеческого досто­инства новое поколение не прощает...
Мне тоже приходилось не забывать об этом, ибо случались и у меня с молодыми подружками неприятности, конфликты. Одна из девчонок, пользуясь моей рассеян­ностью, целую неделю пропускала школу, врала мне, что болеет, и закончилось все, естественно, скандалом. И сейчас смешно вспоминать, как на мой возмущенный крик: Ты врешь мне каждый день! — последовал столь же возмущенный вопль:
И не каждый, и не каждый! Да, на юмо­ре и на искренности держалось многое в наших отношениях, они, собственно, и ро­ждали доверие. Главное же, молодежь под­питывала меня, заставляла держать марку, не киснуть: с молодыми волей-неволей и сам молодеешь.
Огорчало меня, правда, то, что девочки не читали. В наших разговорах присутствовало все — и семья, и школа, и отноше­ния с мальчиками, но почти отсутствовала литература. Разве что в анекдотическом ключе, когда на нелепом полу жаргонном языке пересказывали они содержание классических произведений. Тут уж не надо было телевизора, тут тебе и кино, и цирк, и эстрада, вместе взятые! Но потом стано­вилось грустно, обедненным представлялся мне их мир, в котором были телек, кино, видео. Нынешнее поколение любит ком­пьютерные игры. Наверное, это интересно, наверное, это развивает логическое мышле­ние, открывает новую реальность, мне трудно об этом судить. Однако, улучшая логическое мышление, компьютеры атро­фируют фантазию, учат соображать, но не воображать, и на вид сидящие за кно­почками подростки похожи на роботов. Ну что ж, иные времена, иные интересы...
А сколько было веселых дней и вечеров, когда устраивались импровизированные игры-разборы, игры-шарады, абсолютно ненаучные, придуманные с ходу! Даже живые картины однажды устроили: дев­чонки попарно уходили в ванную, там на­мазывались губной помадой, рядились кто во что горазд, и под общий хохот сидящие в комнате пытались отгадать, что сия кар­тина изображает. Конечно, от ежедневного общения, от шума и гама накапливалась усталость, но она опять-таки восполнялась ощущением того, что вокруг меня идет жи­вая жизнь. Приносили мои девчонки и ат­мосферу родного своего дома, семьи, и по их манере говорить, по характерам я могла себе представить, как и чем живут их чд родители. Их матери, закрученные - замученные работой, бытом, не находили ни сил, ни времени на детей, и тем, в свою , очередь, не очень хотелось с ними делиться. А чужой тете они раскрывали свои полудетские тайны, и та их выслушивала, вникала, советовала. Господи, во что толь­ко не приходилось вникать: и в домашние ссоры, и в девчоночьи обиды друг на дру­га, и нужно было как-то -лавировать меж­ду разными характерами, мирить подру­жек. А порой — свою неправоту призна­вать, поддаваясь их доводам: те, кто дове­ряет нам, воспитывают нас.
И дни рождения мои отмечались еще раз, отдельно, после взрослых, чаепити­ем, маленькими подарками; и елка наря­жалась вместе, и сама я придумывала но­вогодние подарки-пакетики, и дома приходилось держать всякие долгоиграющие конфеты, сушки-баранки в специальных кружках, чтобы было чего пожевать. Помню забавный эпизод, связанный с эти­ми кружками-кормушками. Одна из девчо­нок, Юлька, вечно голодная — растущий организм! — приходя раньше других, со­вершала на них опустошительные набеги, чем вызывала недовольное ворчание опоз­давших. Как-то раз я положила во все кон­дитерские емкости по записке: Здесь по­бывала Юля В., и — ой какой всеобщий вопль звенел в квартире, когда собравшие­ся полезли по привычке в кружечки! Они бросились грызть хохотавшую во все гор­ло Юльку...
Наблюдать жизнь детей, подростков, принимать в ней участие — дело интерес­ное, увлекательное, даже если дети эти не твои.
К тому же, мир вокруг постоянно меня­ется, меняются одежда, речь, вкусы, и от­куда мне, сидящей взаперти, узнать об этом обо всем? Да вот от них же, принося­щих с собой сам воздух, атмосферу нового мира. И меня, не имевшую своей семьи, за­бавляло, когда чья-нибудь бабушка или мама шептала мне доверительно:
— Ты поговори с ней, она, знаешь, как с твоим мнением считается!
Не знаю, что тут сыграло свою роль — недобор общения с ровесниками в юнос­ти или просто моя личная тяга к молоде­жи. В этом предпочтении молодежной ком­пании сверстникам я убедилась в послед­ний свой санаторский заезд. В аллеях пар­ка возле корпуса и в больших холлах са­натория постоянно кучковались колясочни­ки, и кто-нибудь, увидев меня, звал: Да­вай к нам! Я подъезжала, но, посидев не­много для приличия в кругу женщин, пос­лушав, о чем они говорят — о солениях-варениях и вязании, лечении болячек и бытовых проблемах, — удирала потихонь­ку к другим, двадцатилетним. У них были свои, интересные мне проблемы, и они со всем этим были как-то гибче, забавнее. Словом, они были молоды и хороши. На­верное, все-таки среди них я восполняла пробелы своей бедной юности, когда жила и питалась книжными страстями: и влюбленностями.
Так и мои домашние девчонки были мне интересны, и интерес этот, смею наде­яться, был взаимным. Года три длилась наша дружба, потом они постепенно разъ­ехались по Москве.
По-разному складывается их молодая жизнь, но и по сей день они все еще из­редка навещают меня, рассказывают о сво­их делах и проблемах, зная, что они мне не чужие. И я знаю, в свою очередь: слу­чись что — приедут, примчатся на помощь. И, как знать, понаблюдав мою жизнь, по­участвовав в ней, уже иначе будут отно­ситься к людям с нелегкой судьбой, не пройдут мимо.
Конечно, в повседневной жизни основ­ную помощь мне оказывали соседи: боль­шинство их прошли коммуналки и издав­на привыкли к взаимовыручке. А еще меня прикрепили к овощному магазину, откуда привозили заказанные по телефону продук­ты, и к районному отделению Красного Креста — для приобретения лекарств в ап­теках. Хлеб и еще какие-то продукты под­купали соседи, и в целом жизнь моя шла-строилась по принципу с миру по ни­тке — голому рубаха, принципу, годному
для всех, а в жизни инвалида определяю­щему.
В общем, жить было сложно, однако жить было можно. А к концу 1987 года по­явилась в Москве новая служба — служба социальной помощи престарелым и одино­ким гражданам, и сразу же стало намного легче: дважды в неделю социальный работ­ник приносил мне продукты из магазина, выполнял мелкие поручения, и теперь можно было разгрузить соседей, самостоя­тельнее решать ежедневную << продоволь­ственную программу.
Появлялись в те годы в доме моем и но­вые люди. Одни спустя время уходили, другие прикипали надолго, занимая мое время и внимание своими интересами и пе­реживаниями, в свою очередь помогая мне в моих текущих делах и проблемах.
Порою, думая о том, какими странными и необъяснимыми путями встречаются люди, я мысленно представляю себе некую карту города, на которой в хаотичном, броуновском движении в разных направле­ниях движутся разноцветные огонечки. Это люди, а один, застывший и неподвижный огонек — я сама.
И вот, делая невероятные и непредсказу­емые зигзаги, эти огоньки вдруг оказыва­ются возле моего, сталкиваясь друг с дру­гом, потом, отдаляясь, уступают дорогу следующим, за минуту до того, казалось бы, вовсе отдаленным, но стремившимся в мою сторону.
Возникал передо мной и неизбежный во­прос о том, не пустить ли кого-нибудь к себе на квартиру, чтобы вместо платы мне помогали по дому, по хозяйству. Но, пого­ворив с соседями, со знакомыми инвалида­ми, я отказалась от этой мысли. И комна­та у меня одна, и чужой человек — это чу­жой характер, и много еще всяких нюан­сов пришлось бы учитывать.
Но главное — опыт моих товарищей по несчастью, перед многими из которых жизнь ставила и ставит вопрос, идти в ин­валидный дом или найти кого-то, кто бу­дет за тобой ухаживать за крышу над го­ловой. Этот опыт был, за редчайшим ис­ключением, отрицательным. И, к сожале­нию, лишний раз доказывал ту печальную истину, что больной человек никому не ну­жен, с ним можно не считаться, можно даже злоупотреблять его беспомощностью.
Примеров, когда инвалид решался на та­кой отчаянный шаг и все кончалось пе­чально, порой трагически, было достаточ­но.
Я же на своем опыте убедилась, что за­висимость от многих разных людей — это лучше, чем зависимость от одного челове­ка.
Во всяком случае, такой вариант для меня пока — наиболее приемлемый, хотя он тоже отнюдь не простой.
Да, все, что касалось повседневной жиз­ни в четырех стенах, становилось для меня сложным. Например, собираться в послед­ний раз в санаторий пришлось полностью самой, продумывая все до мелочи, начиная с одежды и оформления курортной карты и кончая вопросом, на кого оставить квар­тиру.
И шла с годами постепенная и, увы, не­избежная сдача позиций: перестала по утрам надевать аппараты, потому что сла­бым становилось тело и слишком великим — риск упасть. И сокращались постепенно телефонные разговоры, все больше време­ни уходило на быт, на самообслуживание. Мамины навыки, тем не менее, сказались и в том, что касалось еды, и в финансовых вопросах: резкой перемены в месячном бюджете я не ощутила, умудрялась даже откладывать немного из пенсии и зарплаты на непредвиденные расходы.
Это давало возможность даже одалжи­вать соседям, что было приятно: я могла хоть чем-то помочь людям, которые обо мне не забывали...
Пришлось освоить и старую швейную машинку, хотя шитье для меня и по сей день занятие нелюбимое, но — жизнь за­ставила, корсет, который постоянно рвет одежду, заставил. И готовить, и стирать, и деньги считать, и порядок в доме по воз­можности поддерживать — все приходи­лось делать, и все делалось, вопреки извеч­ным во все века и во всех жизненных си­туациях материнским страхам: Как ты без меня жить будешь? Грязью зарастешь, ни­чего делать не умеешь! Но трудностей, ко­нечно, хватало, и мозг работал, как ЭВМ: что завтра есть, что купить, где достать, кому позвонить, кого попросить, чего не забыть.
Неизбежны были проколы самого раз­ного рода и нервные срывы — да ведь без них не обходится в жизни любого.
А вот что касается связей с внешним ми­ром, тут становилось все легче. Выражаясь словами товарища Сухова из Белого солн­ца пустыни, люди мне попадались все больше хорошие, можно даже сказать, де­ликатные.
И печальный получался парадокс: то, что я хотела когда-то осуществить, живя в семье, не сбылось, не случилось, и — ста­ло возможным, когда я осталась совсем одна и должна была полагаться уже не на родных, а на чужих людей.
Это с их помощью я смогла побывать в музее имени Пушкина и увидеть наконец живьем те самые картины, которые ког­да-то копировала, мучаясь с абсолютно раз­ными по цвету репродукциями, интуитив­но выбирая ту, что ближе к оригиналу. Впечатления от этой поездки были богаты­ми, но с горчинкой: ах, кабы в свои двад­цать лет я увидела всю эту красоту, увиде­ла тогда, когда живопись импрессионистов стала для меня открытием, когда воспри­ятие было острее!
А однажды я смогла съездить на ВДНХ, ныне Всероссийский выставочный центр, Побывать там в нескольких павильонах, по­гулять по размахай - просторам этого стран­ного творения сталинской эпохи, и по Бо­таническому саду — всюду, куда проезжа­ла моя югославская прогулочная коляска.
С помощью подруги и своих новых дру­зей побывала я и в Выставочном зале ху­дожников на Крымском валу, где проходи­ла большая выставка Михаила Нестерова, и в районном Бабушкинском парке, где встречались московские инвалиды на пре­зентации одного из самых первых своих ко­оперативов.
Но жизнь шла своим чередом, и люди не только приходили, но и уходили тоже, иных уж нет, а те — далече. И постепенно остаются самые близкие, те, кому и ты нужен, .и которые всегда нужны тебе, а на новые знакомства уже не хватает времени, а главное — душевных сил. И так понят­ны становятся слова романса: Чем доль­ше живем мы, тем годы короче, те Ад слаще друзей голоса...
Когда-то, в молодые годы, пытаясь ос­мыслить свою судьбу, я порой мучилась: ну почему я так легкомысленна, почему в об­щем и целом я плыву по воле волн, не думая о том, что со мной будет дальше, как я буду жить?
А теперь... Возможно, я не права, но и сейчас я полагаю, что наперед загадывать и планировать совершенно ничего нельзя, потому что жизнь непредсказуема.
Недаром ведь говорят: человек предпо­лагает, а Бог располагает. Попалось недав­но на глаза интервью с французским кино­актером Жан-Полем Бельмондо, и мне пон­равилось его высказывание: Я всегда счи­тал, что не следует торопить и тем более опережать жизнь; она сама все расставит по своим местам. И еще, близкое мне по духу: У жизни больше воображения, чем у нас, поэтому-то не следует от нее отгора­живаться.
Мне не дано знать, что ждет меня в жиз­ни, что записано для меня там, в книге Бытия, но если судьба пошлет еще что-то хорошее, я приму посланное с благодар­ностью и постараюсь ответить добром на добро.
Конечно, будет и горькое, и плохое, с чем снова придется как-то справляться, со­образуясь со своими силами, возможностя­ми, повторяя строки из древней молитвы:
Господи! Дай мне силы, чтобы изменить то что можно изменить. Дай мне терпения, чтобы смириться с тем, чего нельзя изме­нить. Дай мне мудрости, чтобы отличить одно от другого.

 



Популярные материалы Популярные материалы





Облако тегов Облако тегов

 
 
Советую прочитать
 
 
Следите за нами
 
В Контакте Facebook Twitter Livejournal YouTube
 
Случайный анекдот
 
 
Другие проекты сайта
 
 
 
 
 
Создан: 02/28/2001.
Copyright © 2001-aupam. При использовании материалов сайта ссылка обязательна.