представляю информацию по реабилитации инвалида-колясочника, спинальника и др. на
 
 
Меню
Раздел Библиотека
Реклама
         
 Главная
 Библиотека
 Видеоматериалы
 Законодательство
 Мед. реабилитация
 Проф. реабилитация
 Соц. реабилитация
 Дети-инвалиды
 Советы по уходу
 Образование
 Трудоустройство
 Физкультура
 Инваспорт
 Автотранспорт
 Инватехника
 Творчество
 Знакомства
 Секс
 Персональные сайты
 Сайты организаций
 Консультации
 
Поиск по сайту
 

Программы
 
Программы для работы с сайтом: Download Master, WinRar, STDU Viewer и форматы книг. Подробнее...
 
Объявления
 
 
Помощь сайту
 
WebMoney-кошелёк R102054310579
  Яndex-кошелёк 41001248705898
 
Мой баннер
 
Информация по реабилитации инвалида-колясочника, спинальника и др. - информация для инвалида-колясочника.
 
Ваш баннер
 
Рейтинг@Mail.ru
Tatarstan.Net - все сайты Татарстана
Rambler's Top100
 
 

В жизни всегда есть место праздникам

В тот день, когда мы въезжали в Кунгур, у ледяной пещеры в туркомплексе Сталагмит заканчивался молодежный республиканский песенный рок-фестиваль Рок-лайн-98.
Марафонцы радовались:
— Хоть конец концерта успели послушать, са­мые хиты!
Не уверена, что среди нас были такие уж рьяные поклонники рока. Среди студентов-волонтеров — может быть. Но среди инвалидов?.. И все равно они рвались на этот фестиваль. Как рвались в Лысьве на спекталь в городской театр. А в Чусовом — на экскурсию по музею реки Чусовой. А в Соли­камске — в местные храмы, преобразованные в музеи, и на художественную выставку, развернутую в одном из них.
Потом я поняла почему. Ребятам просто хоте­лось прикоснуться к атмосфере большого праздни­ка, подышать ею.
В конце концов (то есть именно это самое глав­ное!) не так часто доводится им участвовать в по­добных мероприятиях. А рок или классическая музыка, политическая демонстрация или народное гулянье, театральная премьера или вернисаж — не так уж важно.
— А вечером пойдем на танцы! — сказал Володя Механошин и кивнул на ровный круг танц­площадки, вымощенный каменной мозаикой, когда мы осматривали достопримечательности лысьвенской базы отдыха Сокол.
Я думала, он шутит. Вежливо похихикала в ответ. Оказалось, хихикала напрасно. Вечером и впрямь ин­валиды потребовали танцы. Точнее, они их сами и орга­низовали, в два счета уговорив изумленного директора базы установить на эстраде аппаратуру и подключить освещение.
Танцуют колясочники так. Этой фразой я хотела на­чать следующий абзац, описывающий (для тех, кто не видел, конечно) технологию инватанцев. А потом поду­мала: фраза-то неверная. Инвалиды, как и все нормаль­ные люди, танцуют по-разному.
Володя Механошин, например, в прошлом завсег­датай танцплощадок, выписывает головокружительные пируэты, установив коляску на два задних колеса и удерживая ее в этом положении собственным весом. Особенно ему удаются вальс и всякие ритмичные ком­позиции вроде латиноамериканских танцев. Не отста­ет от него и Гриша Вотинов — не зря он только что прошел школу управления коляской активного типа.
Юра Гладких, встав на закованные в аппараты ноги и поддерживая себя в вертикальном положении канад­ками (опираться на них можно локтями, оставив руки свободными), положил ладони на плечи Зои Васильев­ны Трошиной (когда это она успела его пригласить? Или он ее?). Мерно покачиваясь, они удивительно напоми­нают ностальгическую картину моей юности. Так топ­тались на танцплощадках в конце 70-х.
Прелестны наши девушки. Люда Трубникова, взметнув руки, играет всем телом. Плечи, шея, спина, каждая клеточка, все, что способно шевелиться, у нее поет и танцует. Рядом Вера Чугайнова. И хотя коляски у обеих стоят неподвижно, кажется, они исполняют на пару ка­кой-то древний языческий танец. Настолько слаженны их движения, настолько подчинены обе какому-то об­щему внутреннему ритму.
А волонтеры резвятся вовсю. Все оттенки модных нынче поп-, рейв- и технорока идут у них в ход.
Вокруг— в немом изумлении — застыли редкие оби­татели Сокола: медсестра, что нас встречала, девоч­ки-подавальщицы из столовой.
— Ну чего вы тут вытаращились? Людей не видели, что ли? — попробовал было навести приличие кто-то из местной администрации.
— Не надо, —остановил Володя Механошин. —Для всех же танцы. Вы разрешите вас пригласить?
Он сказал это, лихо подкатив на своих двух колесах к симпатичной медсестре. Она засмущалась, заотнекивалась. Но он, конечно, добился своего.
Оказывается, здоровому танцевать с колясочником совсем не сложно. Надо лишь слушать ритм и не боять­ся импровизировать.
У Зои Васильевны с Юрой, который уселся в свою коляску, получился, например, целый спектакль. Пря­мо-таки инсценированная песня. Им аплодировали.
— Володь, — осторожно спросила я потом у Механошина, — а тебе не мешают зрители? Ну вот что смот­рят, как на диковинку. Неприятно ж, наверное, а?
Он засмеялся:
— Очень даже приятно. Люди зачем на танцы прихо­дят? Себя показать, других посмотреть. Вот пусть и смот­рят на здоровье.
Он устроил зрителям настоящий спектакль. Честное слово, это было изысканное зрелище.

До Губахи мы не доехали:
жить нам предстояло в пионер­ском лагере Чайка. От широкого шоссе
— асфальтированная дорожка. А вдоль нее... Вдоль нее до самых ворот сто­яли дети с цветами, они махали нам, кивали, тяну­лись прикоснуться к коляскам и улыбались: Здрав­ствуйте!
Здравствуйте, мы вас ждем, добро пожаловать! — шелестело вдоль дороги.
Понятно, ребятишек так научили. Но из всех отре­петированных приветствий это, пожалуй, было самым приятным, самым сердечным, самым ласковым. То, что мы увидели час спустя наверху, на втором эта­же, и вовсе превзошло все ожидания.
Представьте себе шикарно накрытый банкетный стол.
— И это все... нам? Для нас? В честь нас? — не­доумевали марафонцы.
И тут впервые, глядя на заблестевшие глаза ре­бят, я поняла, как не хватает им настоящих праздни­ков. Вот таких парадных столов, многолюдных тусо­вок, тостов и речей. Да, от шумихи светской жизни быстро устаешь. Когда она в изобилии. Но без нее... Без нее, наверное, невозможно почувствовать себя полноценным человеком. Сполна ощутить и прелесть уединения, и радость тихого общения узким кругом, и наслаждение любимым делом.
Праздники — в том числе и такие, пышные, шум­ные, с буйным смехом, застольным хором и танца­ми, — должны быть в каждой человеческой жизни. И именно такой праздник устроили марафонцам хо­зяева губахинской Чайки.
Так совпало — в этот день отмечала свои именины Людмила Трубникова. Ей вручали сонеты и буке­ты, дружеские шаржи и духи, каких только шутливых подарков и вполне серьезных предметов не препод­несли!
Среди всех дифирамбов, прозвучавших в ее честь, мне запомнился один:
Пусть угораздило разбиться. На трассе — райская жар-птица! Летит, сияя, как комета, Вся в восхищенных взглядах света. Выносливей коня, осла, верблюда... Ну, догадались? Это — наша Люда.
А потом на импровизированную сцену — пятачок перед накрытым столом — выходили местные талан­ты. А потом и инвалиды не удержались — и песни и танцы пошли уже в общем исполнении.
Андрюха Загородских до того растрогался, что, выбравшись на сцену, стал публично объясняться всем в любви, вспоминая собственное босоногое детство и застолья в родительском дому. Его едва спровадили спать...
После полуночи прибой общего гуда стал стихать, общество разбилось на группки, на компании, на пары.
Где-то звучала гитара, где-то полился неспешный разговор за жизнь...
Одним словом, это был хороший вечер.
На широком балконе, когда все уже улеглись, мы остались маленькой компанией. Над темным лесом, где только что догорел закат, уже теплилась полоска рассвета.
В такие ночи хочется читать стихи, петь негром­кие душевные песни или говорить о любви. О ней и говорили.

...Подняться на следующее утро было довольно трудно. Но — график есть график! — через пару часов нас ждут в Кизеле. Скорый завтрак, улыбки новых друзей, шуточки по поводу собы­тий вчерашнего банкета.

Наконец колонна построена. Как всегда, у кого-то проблемы с коляской (колесо спустило), у кого-то спешные дела в придорожных кустах. Медики (тоже как всегда) обходят марафонцев с расспросами. Ан­дрей, чувствуя, видно, что слегка переборщил вчера со своими выступлениями, от смущения начинает капризничать:
— Ой, мне давление померяйте, пожалуйста. Ой, да-да, я чувствую — прямо такое большое, огром­ное, непосильное, можно сказать, у меня давление.
Врач послушно берет тонометр, жмет на грушу. Андрей притаил дыхание. Оглянувшись, замечаю — точно так же напряженно, следит за ходом этой проце­дуры вся наша кавалькада. Наконец врач вынимает из ушей трубочки фонендоскопа:
— Сто десять на семьдесят.
Команда взрывается хохотом. А волонтер Коля Се­лин, только что торопливо и истово накачивающий колеса Вериной коляски, бросив насос, азартно пе­респрашивает:
— Сколько? Сколько?
Словно жить не сможет, не узнав цифру Андрю-хиного давления.
И вот тогда я впервые подумала: Мы — команда. Точнее, даже нет. Мы — единый организм. Мы — тот самый социальный оптимум, который, по идее, дол­жен складываться вокруг больных и здоровых, силь­ных и слабых, смешных и серьезных...

А МОЖЕТ, СМЕНИТЬ
УГОЛ ЗРЕНИЯ?
Вечером в холле березниковской гос­тиницы празднуем очередной день рожде­ния — Веры Чугайновой. Естественно, гита­ры, песни, анекдоты из жизни...
Засиделись за полночь. Мимо нас раз, другой прошла крашеная блондинка. На­конец остановилась, явно хочет что-то ска­зать.
— Мешаем? — вскинулись ребята. — Вы уж спать, наверное, легли, да? Мы сейчас ра­зойдемся...
— Да нет, что вы! Что вы! — замахала руками. — Просто я это... Можно тоже с вами посижу?
Оказалось, барменша со второго этажа. Сбегала за стулом, принесла бутылку шам­панского. Предложила тост: За жизнь!. И разговорилась:
— Знаете, ребята, я так живу погано. Вче­ра вот у меня гараж завалился. Я шабаш­ников наняла гараж строить, а он завалил­ся. Зуб сегодня утром сломала. Да что ж это такое, думаю, не жизнь — сплошное гадство? Сына одна ращу, с мужем развелась, а женихов больше нету... Доллар растет, рубль падает... А на вас погляжу — вы такие сча­стливые, будто и не в нашей стране живете. Слушайте, может, мне тоже надо на коляску сесть, чтобы порадоваться жизни?
Мы посмеялись тогда все вместе, а потом не раз — и мысленно, и в разговорах — воз­вращались к этому случаю. Есть, есть что-то такое в этом взгляде из коляски, что заставляет по-иному оценивать жизнь, чему невольно хочется научиться...
В Березниках, после деловых встреч с местными инвалидами и делегацией ВОЙ из Красновишерска марафонцев порадовали прогулкой на парохо­дике по Каме. Пароходик этот принадлежит Клу­бу юных речников, и обслуживают его — весь, от и до, — сами ребята.
Отойдя несколько миль вверх по Каме, наш па­роходик притулился у скромной пристани — не у пристани даже, у бережка, на который сбросили трапы. Все высыпали на палубу. А на высоком обрывистом берегу, как на сцене, для нас устроили настоящее представление.
Оказывается, дети из расположенного неподале­ку спортивного лагеря ждали нашего приезда. И сейчас, на глазах у изумленной публики, демон­стрировали показательное выступление — акроба­тические этюды и игры с мячом, спортивные еди­ноборства и эстафеты.
Игорь Коломиец не выдержал:
— Ну-ка, дайте я им тоже кое-что покажу! Выбравшись на берег, он азартно, как мальчиш­ка, демонстрировал какие-то удивительные фоку­сы с мячом.
— Э-эй! Не забудь там сказать, что ты — наш, из инвалидной команды! — кричали марафонцы двух­метровому стокилограммовому Игорю.
...А вместо ужина поехали на пикник с шашлы­ками, затеянный гаишниками. И был закат, опи­сать который просто невозможно, потому что не в оттенках зари и не в озерной ряби дело. И был костер, на который я порой любуюсь и сейчас, когда после марафона минуло уже столько време­ни: наши фотомыльницы так явственно и точно увековечили это сияющее пламя! И сияющие лица вокруг него.
И были тающие во рту, с хрустящей корочкой, нежнейшие кусочки мяса на шампурах (Ребята, ну кому еще? Ведь пропадет добро!). Удивительно — и когда эти ловкие парни умудрились наготовить шашлыков на такую ораву? И были дикие танцы на диком берегу под магнитофон. И тихие объяс­нения под гитарный перебор струн. И еще что-то, что не описать словами и не пересказать, но что и составляет, наверное, суть настроения. Мы все в этот вечер были юны, влюблены и здоровы. И — счаст­ливы.


Портрет марафонца
ВЕЧЕР С ВОЛОДЕЙ

Пойдем, погуляем по городу, — предло­жил Володя Механошин. — Не боишься?
Сначала я даже не поняла, о какой боязни он говорит. Подумала: действительно, Бе­резники — город серьезный, транспорта на улицах много, а мы вдвоем, без милиции, без волонтеров, без сопровождения. Случись что — и помочь-то не­кому.
— Если упадешь с коляски, Володя, — начала осторожно, — так и знай, мне тебя с поля боя не вынести.
— Да я не о том, — усмехнулся он в пшеничные усы. — Стесняться-то не будешь?
Не буду? Я не знала. Честно, искренне не знала, что буду испытывать я — резвая, общительная, уве­ренная в себе, — когда окажусь на улице в паре с инвалидом. Прелестным июльским вечером. Вдво­ем с кавалером. На коляске.
Это была незабываемая прогулка. С одной сто­роны, мне все время хотелось Володю подстрахо­вать. Так и тянуло схватиться за ручки коляски
перед светофором, или на проезжей части, или ког­да дорога поворачивает в гору.
— Отпусти, — жестко и коротко приказывал он, немедленно остановившись. — И иди с этой стороны, подальше от машин. Все-таки я — муж­чина.
— А на плечо, Володь? Ну хоть на плечо руку можно положить? — канючила я, испытывая ин­стинктивный страх оттого, что он сейчас во что-нибудь врежется или кто-нибудь на него налетит.
Милостиво соглашался:
— Ну, на плечо можно. Будто мы с тобой под руку идем. Слушай, а что это у тебя вообще за страсть к гиперопеке?
Да если бы только у меня!
Сколько раз замечала: стоит инвалиду появить­ся где-нибудь в людном месте — и все принимают судорожную и напряженную стойку баскетболис­тов на площадке. Словно боясь, что вот-вот он бро­сит мяч, то есть что-нибудь уронит, заденет, упа­дет. Его начинают страховать и поддерживать так, что колясочнику становится тошно.
— Я сам, — говорит в таких случаях Володя Механошин. Говорит спокойно и внушительно, а чтобы смягчить резкость тона, добавляет с очарова­тельной улыбкой: — Если надо, я попрошу. Хоро­шо?
Кстати, просить тоже надо уметь. У Механошина это выходит блестяще. Однажды при мне Воло­дя загрузил в трамвай (!) трех колясочников. В другой раз мгновенно сагитировал мужиков сне­сти его с трех десятков крутых ступеней, ведущих к стадиону.
— Понимаешь, — объяснял он мне, — у людей не надо одалживаться. Надо их просто пригласить сыграть в забавную игру. Или как бы доверие ока­зать.
Наверное, и впрямь у современных мужчин не так уж много арен, где они могут продемонстри­ровать свою мужскую состоятельность. Во вся­ком случае, те, кто поднимали Володю в трамвай или на ступеньки, заметно оживлялись после та­кой работы. Глаза мужиков загорались, плечи рас­прямлялись, и уходили они, гордо поигрывая мус­кулами.
А в Березниках мы с Володей брели по улицам и хохотали.
— Знаешь, — говорила я ему, — у меня ощуще­ние, будто выгуливаю большого сенбернара. Голова лохматая, руку, замирая от собственной храбрости, держу на загривке. А он вдруг...
— ...Ка-ак тяпнет! — резко оборачивался Воло­дя, поддерживая шутку.
Встречный мужчина на костылях остановил нас у винного магазина.
— Спасибо, брат, — протянул он руку Володе. — Я сегодня на вас насмотрелся — хорошо вы живе­те, молодцы. Так держать!
Вдруг его умиленный, чуть пьяненький взор об­ратился ко мне:
— Только ты не бросай его, ладно? Не бросишь? Обещай!
Ну что мне оставалось делать?
— Нет! Нет, конечно! Вы что? Обещаю! — завери­ла я мужичка.
Отойдя, мы долго молчали.
— Ну, извини, — сказал Володя. — Ну что? Надо было ему все объяснять? Это, дескать, не жена. Жена у меня верная, хорошая, дома осталась, а это меня просто так девушки любят?

Мы посмеялись. Противиться Володиному оба­янию действительно было невозможно.
Помню, как в Губахе мы до утра проговорили о смысле жизни. Втроем: Володя, я и начальница лагеря Наталья Перцева.
— Откуда в тебе такая уверенность, Володя? — все допытывалась она. — Такое внутреннее спо­койное достоинство? Рядом с тобой себя действи­тельно слабой женщиной чувствуешь. Хотя вроде должно быть наоборот.
И он рассказывал нам про аварию, в которую попал около десяти лет назад. Ехал с приятелем на мотоцикле, не справился с управлением. Понял, точнее, почувствовал, что на повороте упадут и ры­чащий железный зверь рухнет прямо на них. Пры­гай! — приказал Володя. И они прыгнули. Оба. Приятель даже очки не разбил. И на теле — ни одной царапины.
У Володи, впрочем, царапин тоже не было. Толь­ко — перелом позвоночника. И полный разрыв спинного мозга.
У него была красивая профессия — строитель. И несомненный организаторский талант. Незадол­го до травмы он добровольно перешел из прорабов в бригадиры. Через три месяца ему должен был исполниться 31 год. Возраст молодости. Возраст зрелости. Возраст вершины. Он встретил его в боль­нице.
А рядом — верная жена Рита, которая знает его, кажется, всю жизнь. С которой росли на одной улице, в соседних домах. Которой вдруг ни с того ни с сего он стал когда-то писать из армии подроб­ные, душевные письма. (Почему ей? Ведь провожа­ла на службу его совсем другая девчонка. Да и у Риты были другие поклонники.) Но именно ее первую встретил он, вернувшись из армии домой. Три года в Морфлоте, в экипаже подводной лодки, две автономки за спиной — это вам не соседский юнец, а вполне интересный мужчина.
Так или нет рассуждала Рита, тогда уже студент­ка-третьекурсница университета, сейчас сказать сложно. Только через полгода они поженились. Родился Женька, потом Настя.
Когда он разбился, Женьке было восемь. Насте — пять... А Рите? А Рите, верно, небо показалось с ов­чинку, когда она наконец по-настоящему осознала, поняла, чем грозит мужнина травма... Но...
— Понимаете, — говорит сейчас Володя, — ин­валидность, она ведь не только отнимает у челове­ка. Она ведь что-то ему и дает.
Говорят: страдания облагораживают душу. И еще говорят: ну как же было не озлобиться, ведь столько пережить довелось! Так все-таки облагораживают или озлобляют человеческую душу несчастья?
Наверное, оба эти утверждения столь же верны, сколь и ложны. Да, страдания озлобляют (если че­ловек был зол и до того). Да, облагораживают (если и до свалившихся на нее страданий личность ру­ководствовалась в жизни прежде всего высокими
мотивами).
Помните такую детскую радость — переводные картинки? Клейкие желтоватые листочки с мутны­ми, как сквозь запотевшее стекло, рисунками. Но намочи такой рисунок в воде, приложи к какой-нибудь гладкой поверхности, потри пальцем... И сквозь пелену тумана, сквозь скрученные катыш­ки сдернутой защитной пленки появятся необык­новенно яркие, сияющие краски. Не появятся, а
проявятся.
Мне кажется, внезапная травма — как та переводная картинка. Во всяком случае, в Володиной жизни она высветила такие краски, о которых он, быть может, и не узнал, если бы не разбился. Во-первых, Рита.
— Это я ее всю жизнь добивался, понимаешь? А она меня, по-моему, вовсе и не любила сперва. Замуж пошла? Да так как-то, не спорить же ей со мной. Это бесполезно. А когда стало ясно, что на ноги я больше не встану (никогда!), что детей у нас больше быть не может — вот тут-то доброхоты и начали ей в уши напевать: мол, зачем тебе такой муж и все такое.
— А она?
— А она... Знаешь, это, наверное, парадокс ка­кой-то, я не могу объяснить. Но, по-моему, она меня только после травмы по-настоящему-то полюбила...
Во-вторых, работа. Я поняла бы, если бы Володя был, скажем, писателем. Или бухгалтером. Или программистом. Одним словом, человеком, для ко­торого неподвижность ног — вовсе не преграда, что­бы толково и умело исполнять свою работу. Но он был строитель. И физические возможности при его специальности ценились и значили не меньше ум­ственных. Найти достойную замену любимому делу, приспособиться, устроить жизнь так, чтобы не чув­ствовать себя беспомощным калекой, чрезвычайно
сложно. Он смог.
Занялся деревом. Выпиливал, выжигал, резал. Оборудовал в своей квартире настоящую мастер­скую, даже мебель сам делает. Когда понял, что у него получается, предложил свои услуги местному Дому пионеров. Вел кружок для мальчишек.
Однако это случилось много позже, после того, как... Впрочем, лучше по порядку.
Принято думать, что травма вроде Володиной разбивает жизнь человека на две. Людмила Труб­никова, например, так о себе и говорит: Когда я
была живая...
Володя тоже измеряет свою жизнь двумя. Толь­ко не до травмы и после, а до Сестрорецка и после. Сестрорецк — это курорт под Ленингра­дом, специализирующийся на реабилитации инва­лидов-колясочников. Володя побывал там, когда его стаж спинальника составлял три года.
Знакомство, а потом и дружба с ленинградски­ми спортсменами-гонщиками, которых усадила в коляски трагедия на трассе, просто перевернули всю его жизнь. Точнее, его представление о собствен­ной жизни. Володя вдруг наяву увидел то, что лишь смутно чувствовал, живя в своей Нытве. Новая жизнь может быть ничуть не хуже старой. Ведь сам-то он, сам, ничуть не изменился.
Ах, какие экскурсии по ночному Питеру устра­ивали они! Оказывается, забраться в электричку, спуститься по эскалатору, отмахать десяток-другой километров по ленинградским проспектам на коляске вовсе не составляет труда!
Они ездили на взморье, в дюны. Они взбирались на колокольни (!) храмов. В одном из таких хра­мов питерский Володин друг обвенчался со своей невестой. Он — спинальник, она — здоровая де­вушка. Наверное, их трепетная любовь тоже чем-то озарила Володю. Во всяком случае, вернувшись из Сестрорецка домой, в Нытву, он круто поменял свою жизнь.
Для начала сменил квартиру с престижного третьего этажа на первый. Снабдил въезд в дом необ­ходимыми устройствами для самостоятельного пе­редвижения. Оказалось, для этого вполне достаточно нескольких ведер цемента (и получился вполне приличный пандус у крыльца). Сделал откидной щит на пружине, прикрепленный к стене. При не­обходимости он прикрывает непреодолимые ког­да-то шесть ступенек лестничного марша, и Володя свободно, без посторонней помощи, может выбрать­ся из дому. Таким же образом переоборудовал кухню, ванную, туалет...
Дело кончилось тем, что к Володе пришли до­мой старые знакомые и предложили работу в авто­сервисе. И теперь он ведет нормальную трудовую жизнь нормального делового человека.
И еще о приобретениях.
— Знаешь, — сказал мне как-то Володя, — я, наверное, погорячился немного, когда, рассказывая вам с Наташей Перцевой свою жизнь, заявил, что травма меня ничуть не изменила. Изменила, ко­нечно. Я спокойнее стал.
Спокойнее — на Володином языке значит мудрее. Исчезли суетность, бесконечная ежеднев­ная гонка: куда-то поспеть, что-то достать, с кем-то встретиться. Появилось четкое сознание цены и меры. Мелочей и главного. И умение радоваться тому, что даровала судьба.
— И еще знаешь что? — заметил он в недавнем разговоре. — Моя инвалидность свела меня с людь­ми, с которыми раньше я никогда бы не сумел по­знакомиться. У меня — ты будешь смеяться! — круг общения необыкновенно расширился. Те же ребята-гонщики, журналисты, школьники, учителя, чиновники, артисты, спортсмены. Где бы я их всех нашел на своей стройке?
А в Березниках он играл в футбол. Встал на сво­ей коляске между двух кирпичиков — импровизи­рованные ворота. Верхние голы ему, конечно, не взять. Но те, что в пределах досягаемости, — не про­пустил ни одного. Я же способный, — смеялся.
Его обожают дочь и сын. Неудивительно. Ведь выросли они практически на его руках. Мама ухо­дила на работу, а папа Володя оставался дома — варил обед, проверял уроки, собирал в школу. Дети у Механошиных получились на удивление спокой­ными, ласковыми, послушными. Впрочем, чего ж удивляться? Когда дома постоянно присутствует один из взрослых, то есть явственно ощущается родительское организующее начало, то никаких капризов, стрессов, запущенных проблем. Им про­сто неоткуда взяться. И я уже нисколько не удив­лялась, когда узнала, что шестнадцатилетний Жень­ка отлично справляется не только с отцовским Запорожцем на ручном ходу, но и с другими ма­шинами, ремонтируемыми в автосервисе. Что На­стя вместе с отцом обожает собирать облепиху на собственном огороде. Что строить дачный домик, или ловить рыбу, или ходить за грибами дети при­выкли вместе с папой. Что даже плавать их учил он.
— Сам?
— А ты как думала?
— Но как же ты, Володя, в воду-то забираешься?
— Как-нибудь покажу, — пообещал он. И показал. Дело было в Добрянке. В тот вечер — знойный, удушливый, какой-то чрезмерно летний — мы не пошли бродить по городу, а отправились прямиком на пляж. На своей коляске Володя подъехал к линии мокрого песка. Разделся, ловко перевернулся на бок, скомандовал:
— Держи меня за ноги! Ну не помнишь разве, как Колька-Килька с Иваном Семеновым фураж­ку из лужи вылавливали?
И когда я ухватила его за безжизненные щико­лотки, уверенно зашлепал на руках прямо в воду. Плавает он отменно.
Когда мы подобным же образом выбирались на берег, поглядеть на нас собрался весь пляж.
_ Смотрят? — негромко переспросил Володя, уверенно пробираясь к своей коляске.
— Ага.
— Тогда сейчас аплодисменты будут. Если бы пляжная публика в Добрянке была чуть более раскованна, нам бы устроили овацию. Во вся­ком случае, восхищение во взорах, брошенных в нашу сторону, я ловила. Не раз.
И мне не было ни стыдно, ни неловко, ни стесни­тельно. Ничуть, ни капельки.

 



Популярные материалы Популярные материалы





Облако тегов Облако тегов

 
 
Советую прочитать
 
 
Следите за нами
 
В Контакте Facebook Twitter Livejournal YouTube
 
Случайный анекдот
 
 
Другие проекты сайта
 
 
 
 
 
Создан: 02/28/2001.
Copyright © 2001-aupam. При использовании материалов сайта ссылка обязательна.