представляю информацию по реабилитации инвалида-колясочника, спинальника и др. на
 
 
Меню
Раздел Библиотека
Реклама
         
 Главная
 Библиотека
 Видеоматериалы
 Законодательство
 Мед. реабилитация
 Проф. реабилитация
 Соц. реабилитация
 Дети-инвалиды
 Советы по уходу
 Образование
 Трудоустройство
 Физкультура
 Инваспорт
 Автотранспорт
 Инватехника
 Творчество
 Знакомства
 Секс
 Персональные сайты
 Сайты организаций
 Консультации
 
Поиск по сайту
 

Программы
 
Программы для работы с сайтом: Download Master, WinRar, STDU Viewer и форматы книг. Подробнее...
 
Объявления
 
 
Помощь сайту
 
WebMoney-кошелёк R102054310579
  Яndex-кошелёк 41001248705898
 
Мой баннер
 
Информация по реабилитации инвалида-колясочника, спинальника и др. - информация для инвалида-колясочника.
 
Ваш баннер
 
Рейтинг@Mail.ru
Tatarstan.Net - все сайты Татарстана
Rambler's Top100
 
 

Нетерпение сердец

Здоровье красиво. Кра­сивая улыбка, — говорим мы про знаменитый голливудский оскал. А чем красива-то? Только тем, что все зубы здоровы. Красивая сияющая кожа — ага, значит, здоровая, без закупорившихся пор и воспаленных прыщиков. Красивые волосы — блестящие, без жирных сосулек и ломкой сухости. Здоровые, короче говоря.
Человек здоровый может позволить себе быть некрасивым, небрежным. Неухоженным. Инвалид-колясочник позволить себе этого не может ни под каким видом. Небрежность моментально грозит обернуться неопрятностью, неряшеством, а некра­сивость — уродством. Выглядеть уродливо не хо­чет никто.
— Я никогда не встану на костыли, — говорил мне, например, Володя Механошин. — Во-первых, это бесполезно. Во-вторых, по мне это некрасиво.
Некрасиво! Это определение из философии эсте­тов мне нигде не приходилось слышать так часто, как в обществе марафонцев-колясочников. Види­мо, их мироощущение, замешенное на созерцатель­ности (все-таки созерцательности, а не действии!), заставляет по-особому ценить такую бесполезную в хозяйстве вещь, как красота.
Ощутить красоту — это то немногое, вернее, то чрезвычайно громадное, что судьба им оставила,
ограничив список доступных человеческих радо­стей. Не потому ли, что список этот скуден, и при­обретает такой солидный вес, такую особую значи­мость, способность насладиться красотой?
Вовсе не поэты в душе и не художники по при­званию, марафонцы способны были подолгу любо­ваться пейзажами — каким-нибудь изгибом гор­ной дороги между Чусовым и Горнозаводском, земляничинками на привальной полянке, закатом над теплым озером.
А может быть, подумалось еще, такая страсть к красоте — ну не то чтобы страсть, а усиленное, под­черкнутое внимание, — диктуется стремлением воссоздать, восполнить гармонию мира, нарушен­ную собственным увечьем?
Лучше виртуозно гонять на коляске, чем ковы­лять на костылях.
Лучше встать на полчаса, на час, на два раньше и отправиться на трассу в отглаженном костюме, с тщательно наложенным макияжем, чем показать­ся мокрой курицей.
Когда наши ребята шли по трассе — все в оди­наковых бело-голубых фирменных спортивных костюмах, голубых бейсболках, специальных белых кожаных немецких перчатках, чтобы не стирать до мозолей ладони, двигающие рычаги колясок, это было действительно очень красивое зрелище. Бело-голубые машины дорожной инспекции, обрамляю­щие нашу колонну, бравурная музыка, звучащая из динамиков, улыбки на загорелых лицах, вскину­тые в приветствии руки... Ну ровным счетом ни­чего, что напоминало бы об увечности этих людей, их физической ограниченности. Наша колонна на­поминала гонщиков какой-нибудь Формулы-1, усаженных на невиданную еще технику.
Не случайно во всех городках, селах и поселках, где мы появлялись, к обочинам шоссе стекались местные жители. Прежде всего, конечно, мальчиш­ки на велосипедах. И надо было видеть, как мча­лись они, почетным эскортом окружив коляски, посверкивая спицами, как охотно бросались на по­мощь марафонцам при малейшей, даже кажущей­ся необходимости.
Доброе сердце у нашего народа? Да, конечно, но не только, не только в этом дело! Было, было в ре­бятах-марафонцах нечто такое, к чему хотелось приобщиться. Некая притягательность обаяния, волнующая аура красоты.
Как в киверах гусар, входящих в уездный го­род...

Я уже говорила, что помогали ин­валидам студенты-волонтеры. Красивое иностранное слово пере-волонтеры —  водится на русский язык просто - значит     добровольцы. На Западе волон-добровольцы ^рами называют тех, кто беско­рыстно участвует в опеке (или раз­влечении) стариков в домах призрения, в дежурстве на телефонах доверия и в других благотворительных мис­сиях.
В процессе подготовки к марафону организаторы поняли: без молодых и здоровых, способных поднять, усадить, подсобить и т. д., колясочникам многокиломет­ровый путь не одолеть никак. Взор (а потом и клич) был брошен на факультет физического воспитания Перм­ского педагогического университета. Просили ребят-старшекурсников, желательно покрепче, поздоровше, ну и двух девушек. Не для компании - просто уже знали, что в коллективе марафонцев будут две женщины, и по-
мочь им справляться с бытовыми проблемами девуш­кам было бы сподручнее.
Как это нередко у нас случается, клич дошел до ад­ресата в совершенно искаженной форме. Дошел он, во-первых, не до того адресата. Предложение принять уча­стие в марафоне передали студентам не физвоза (фа­культета физического воспитания), а физфака (факуль­тета, на котором готовят учителей физики, а не физкуль­туры, и где публика с гораздо менее накачанными мус­кулами).
Во-вторых, студентам объяснили, что помощь их нуж­на будет детям-инвалидам:
- Ну там развлечь, попеть-поиграть, занять чем-ни­будь увлекательным. Поэтому желательно, чтобы ребя­та были творческие, с огоньком.
Ольга Волкова, Андрей Чиграков, Саша Пермяков, Коля Селин, Дима Абанькин, Ирина Чупина - тогда тре­тьекурсники физфака, друзья и приятели, составляющие одну компанию,— решили приглашение принять. Мо­тив был простой: это зачтется как педпрактика, так луч­ше две недели повыступать с пеньем и играньем перед детьми-инвалидами, чем полтора месяца торчать в пио­нерлагере, днем и ночью нести ответственность за ос­тавшихся без родителей тинэйджеров. К тому же, сту­дентам сказали про путешествие по области: аж две­надцать городов и районов! Интересно посмотреть.
Когда волонтеры явились в областное правление общества инвалидов, изумлению той и другой сторон не было предела.
—Какие песни, ребята? Какие игры-развлечения?— удивились в правлении. - Горшки! Биотуалеты! Баня! А грубая мужская сила будет нужна в первую очередь. Семь колясочников — это значит семь колясок. Нет, больше. У кого-то с собой две — комнатная и рычажка, на всякий случай берем с собой и запасные. В автобус погрузить, из автобуса выгрузить, коляски отдельно, ма­рафонцев на руках. По лестницам поднять — кое-где при­дется на второй этаж: дома без лифтов, без пандусов. Ну, а на этапе — это, значит, когда марафонцы своим ходом, на колясках, идут по шоссе, — бежать рядом, чтобы всегда можно было подстраховать, если что... Впрочем, гитару, конечно, тоже возьмите с собой. При­годится.

Они переглянулись. Они подумали. Справедливости ради надо заметить, раздумывали ребята совсем не­долго. И - согласились. Поехали!
Не знаю, что сказалось тут в первую очередь. Быть может, юношеский авантюризм, замешенный на любопытстве: что такое летний загородный ла­герь, все представляют достаточно отчетливо, а вот что такое марафон на инвалидных колясках...
Может, повлияли на выбор ребят благородные мотивы, сознание своей нужности, необходимости, ведь это, черт возьми, действительно очень приятно сознавать, что без тебя тут ничего бы не стояло.
А может, личный опыт... Во всяком случае, когда на третий или четвертый день марафона я попыталась заговорить с ними об этом, у многих нашлось что сказать. У кого-то бабушка, перенес­шая инсульт, долгое время лежала парализованной (И я помню, как было трудно всем, как ее болезнь всех измучила, какой она была беспомощной и как я ничем не могла тогда ей помочь). Чувство вины? Желание хоть здесь, хоть сейчас воздать недодан­ное когда-то тому, кто в нем особенно нуждался?
У кого-то инвалидом является отец (Только не таким, не колясочником, а с головой у него не все в порядке, спился совсем. Честно говоря, я так от него устал). И тем не менее решился сюда? (Отдыхаешь от смены деятельности. А тут - смена диаг­нозов).
Так или иначе, но ни один из волонтеров ни разу не пожалел о том, что отправился в этот марафон. Хотя упахивались ребята, что называется, вусмерть. Особенно в первые дни.
Это ведь только легко написать - погрузить-выгрузить. На самом деле процесс погрузки (осо­бенно вначале) занимал не менее сорока минут (к концу марафона стали управляться за десять-пят­надцать минут). Столько же выгрузка. В день та­ких процедур не менее шести, то есть три раза по­грузить-разгрузить. А в иные дни доходило и до десяти. Кроме того, обязанностью студентов было следить за техническим состоянием колясок, во­время подкрутить что надо, подкачать колеса. От­дельный разговор - размещение, подъем по лест­ницам и сопровождение в туалет.
Кстати, о туалете. Когда выяснилось, что жен­щин в команде марафонцев не две, а три, а студен­ток-волонтерок всего две, Зинаида Викторовна переполошилась было: подразумевалось, что за каж­дым колясочником будет закреплен свой волон­тер.
Но жизнь показала - это вовсе не обязательно. Во-первых, помогать человеку с парализованными ногами удобнее не в одиночку, а вдвоем. Во-вто­рых, в процессе прохождения марафонской дис­танции все настолько сблизились и прониклись проблемами друг друга, что действительно стали напоминать одну семью. И никого уже не удивля­ло и не шокировало, когда Коля с Сашей на руках доносили, предположим. Веру до кабинок женско­го туалета, а Оля споласкивала мальчиковые спецбаночки.

В обязанность волонтеров вовсе не входило при­сутствовать на заседаниях круглого стола. Для них это были те редкие часы и минуты, когда мож­но отдохнуть, подремать в салоне автобуса (все наши волонтеры жутко не высыпались. Ну еще бы! Ведь кроме основательных физических нагрузок, гуля­нье, провожанье и пенье под луной тоже, как гово­рится, имели место быть. Как же без этого в двад­цать-то лет?).
Так вот, ходить на круглые столы волонтерам в обязанность не вменялось. Но и не возбранялось, само собой. Впервые я увидела ребят на круглом столе в Гремячинске. После Горнозаводска они не пропускали уже ни один.
А в Березниках впервые взяли слово.
Впрочем, больше поразило другое. Кроме коман­ды волонтеров, марафонцев обслуживала группа сопровождения автоинспекции, четыре милиционе­ра на двух машинах с сиренами и мигалками... Ну это, понятно, народ особый. В том смысле, что кла­няться они не привыкли, привыкли, скорее, к об­ратному, чтобы им то есть кланялись. Жесткий народ, не склонный к сантиментам и особой чув­ствительности. Они и внешне вполне соответство­вали этому образу - молодые, спортивные. Особен­но эффектно смотрелся на фоне всех наших коля­сок их глава. Чуть было не написала — главарь, и это, пожалуй, не было бы оговоркой.
Лейтенант Игорь Коломиец и в самом деле (не только по званию, не по одной лишь должности) верховодил в этой команде. Явно неформальный лидер, он был заметен за версту - представьте себе детину ростом два метра и весом в сто килограм­мов (между прочим, параметры эти я уточняла у него специально).

И вот этот ироничный, насмешливый Игорь Коломиец, озабоченный, как мне казалось, только од­ним - поточнее (и поскорее!) довести команду до места сопровождения, на второй день начал помо­гать укладывать и ремонтировать коляски. На чет­вертый - для променаду — выходил на шоссе потолкать подуставшего в рычажке инвалида.
На седьмой гаишники устроили марафонцам потрясающий пикник с шашлыками.
А на одиннадцатый Игорь Коломиец пришел на круглый стол и взял слово. Он говорил про ста­тистику дорожного травматизма (любой из нас, здоровых, завтра может оказаться в положении колясочников) и необходимость специальных раз­решающих знаков для инвалидов-автолюбителей, он требовал, чтобы власти добивались у владельцев частных стоянок бесплатного места для автомашин инвалидов.
А по возвращении в Пермь, спустя неделю, он счел своим долгом прийти и на пресс-конферен­цию участников марафона с журналистами.
Спустя полтора месяца, оказавшись вновь по слу­жебной надобности в Березниках, постарался на­вестить Веру Чугайнову и Леночку Габаеву, про­живающую аж в Боровске! Ни для чего — просто чтобы увидеть, узнать, как их настроение, а вернув­шись в Пермь - отрапортовать об увиденном Вере Ивановне Шишкиной. Все-таки дисциплина, что вы хотите!
Ну, а что касается волонтеров... Они не пропус­тили после марафона ни одного сбора его участни­ков, где бы он ни проходил — в приемной областно­го комитета соцзащиты, в кабинете у вице-губерна­тора, в профилактории Энергетик, куда осенью участники летнего марафона были собраны на реабилитационное лечение. Студенты даже навеща­ли марафонцев-пермяков дома.
А Оля Волкова однажды призналась:
— Мы теперь совсем по-другому по улицам ходим. Все ступеньки считаем, и есть ли поручни, и как можно объехать бордюр, смотрим тоже. Вот такая привычка образовалась.
Они, конечно, не станут градостроителями, наши милые волонтеры-физики. Но разве не ради этой вот привычки, не ради того, чтобы образовалась она в умах и сердцах дорогих наших сограждан, и затевался весь этот марафон?
В Соликамске марафонцев вы­катились приветствовать ребята на веломобилях.
коляска против   Все они занимаются в мест-веломобиля  ном клубе веломобилистов.
Сами мастерят причудливые кон­струкции, сами ездят с ними на соревнования. Сер­гей Иванович Санников, который руководит этим клу­бом уже много лет, рассказал, что в 1990 году на Все­российских соревнованиях они заняли первое мес­то. Впрочем, используют ребята эту технику и по дру­гому назначению — ходят, например, на веломоби­лях в походы, помогают этими тележками родите­лям по хозяйству.
На центральной городской площади как-то сами со­бой устроились настоящие импровизированные сорев­нования — мальчишки-веломобилисты и колясочники. Потом веломобили оседлали наши студенты-волонте­ры. Потом местные спортсмены-веломобилисты попро­сились порулить, сев за рычаги запасных инвалидных колясок, которые у нас с собой были.
Какое кощунство! — может воскликнуть иной читатель. — Экое бесстыдство — инвалидную технику на потеху ребятне предложить.
Быть может, скажи мне об этом два дня назад, и я сама восприняла бы эту игру так же. На грани фола раз­влечение. Но там, на площади, в гуще молодых, разго­ряченных лиц, это все выглядело совсем по-иному. Даже не выглядело — ощущалось.
По-моему, именно в таких вот шутливых обменах ролями и происходит настоящее узнавание, стирание грани между человеком на двух ногах и человеком на коляске. Уже сама возможность сесть на низенькую, причудливо собранную двух-трехколесную технику и посмотреть человеку глаза в глаза, на одном уровне, а не с высоты собственного роста, не из окна автомоби­ля, дорогого стоит.
Еще отчетливее ощущаешь, как точно звучат слова девиза Смотри на меня, как на равного, когда видишь за рычагами двух соседних колясок инвалида и здорового. Первый кажется таким ловким, таким уверенным рядом со вторым. Не правда ли, поучительное психоло­гическое упражнение? Главное, весьма эффективно из­лечивает от бациллы расизма здоровых.
I АХ, НЕТ! Я ЭТОГО НЕ ВЫНЕСУ...
Одна знакомая рассказывала:
— Не могу видеть молодых инвалидов — сразу плакать начинаю, ну хоть ты что со мной делай. Недавно на рынке парень, мо­лодой парень, сидит — обеих ног нету. Я подошла, пятерку ему подаю, а у него и вме­сто рук-то культи. Ему монетку даже взять нечем. Уревелась вся!
Слышала я и другую мотивировку этого самого не могу видеть инвалидов, прямо противоположную. Чужое несчастье, дескать, вещь заразительная, нельзя долго общаться с убитыми горем, с больными, с убогими, со страдающими и переживающими. Почему? Кто-то отвечает: И сам таким будешь. Кто-то — опять же с точностью до наобо­рот: А потому, что собственное благополу­чие начинает тяготить, кажется не нормой, а патологией.
У этих, на первый взгляд таких разных, мотивов в сущности одна подоплека. Это то самое, что Сте­фан Цвейг назвал нетерпением сердца (хотя точ­нее, по-моему, было бы перевести как нетерпели­вость, неумение терпеть).
Наше сердце, наша душа не выносят тягости сострадания. Как, впрочем, и тягости благодарно­сти. Благодарность — ответ на сострадание. Как часто эти чувства разводят двух адресатов именно потому, что ни тому, ни другому не хватает тер­пения души, чтобы вынести их, достойно пережить.
Вспомните сюжет цвейговского романа. Дочь богатого помещика Эдит страдает последствиями полиомиелита, она с трудом передвигается на кос­тылях. Юный офицер, по случайности оказавший­ся на большом приеме в доме ее отца, допускает бестактность: не заметив инвалидности девушки, он приглашает ее на танец. Следует бурная сцена с истерическим припадком. Затем не менее бурные извинения. Затем нежная дружба, замешенная на сострадании юноши...
Именно дружба. Именно на основе сострадания. Ведь понять, ощутить, почувствовать муки другого, как свои, — это значит не только понять и возвы­сить его. Это также — понять и возвысить себя. Цвейг очень точно описывает новые ощущения жесткой, привыкшей к регламентируемой дисцип­лине души. Она расцветала, как бутон, она напол­нилась ликованием счастья — от одного сознания своей способности к милосердию, от переживания высоких, не испытанных до этого чувств.
Похоже на любовь? Может быть. Как похожи на любовь вообще все сильные чувства в этом мире — и восхищение красотой, и нежность, и ревность, и обида, и понимание, и зависть, и сочувствие...
Эдит полюбила офицера. Он ее — нет. Сначала ему показалось кощунственным само это притяза­ние: Разве ТАКИЕ могут любить? Разве имеют на это право?
Но отец девушки, и вся ее родня, и доктор, муд­рый, все понимающий философ-доктор, сам в свое время женившийся на своей слепой пациентке, по­степенно, порой того не желая, втягивают офицера в опасную игру: Не отвергай! Не признавайся! Ну еще чуть-чуть поддержи в ней эту теплющуюся иллюзию на взаимность. Правда убьет ее.
И юноша играет. И мечется, запутываясь в от­тенках сложных, противоречивых чувств. И уже сам начинает почти верить, что из сострадания должен полюбить. И готов жениться. И объявляет о помолвке.
Кончается все это трагически. Он удирает, не выдержав вранья. Потом спохватывается, телегра­фирует, что вернется. Но поздно. Поняв, что так и не смогла стать по-настоящему любимой, Эдит раз­бивается насмерть, бросившись с башни замка.
Литературоведы и моралисты, комментируя пси­хологические коллизии романа, во все времена склонны были относить упрек в нетерпении серд­ца прежде всего главному герою, офицеру. Мол, не хватило у него нравственных сил, чтобы всего себя посвятить спасению несчастной девушки.
Мне же кажется, что упрек в нетерпении серд­ца относится к ним обоим. Нетерпение двух сер­дец. Его, не сумевшего вынести — нет, не тягости ухода за больной, а тягости дружеского сострада­ния, противопоставленного безответной любви. Ее сердца, не сумевшего довольствоваться малым. Свер­нуть на тропку любви оказалось проще, чем удер­жаться в границах благодарность — сострадание. Нетерпение сердца, нетерпение сердец, не желаю­щих осваивать новые территории новых чувств.
Когда сегодня я перечитываю этот роман, глядя на него через призму состоявшегося марафона, мне хочется сказать словами Веры Ивановны Шишки­ной. Эдит нужна была не медицинская, а социальная реабилитация. Зацикленность на своей болезни, точ­нее, на страсти к исцелению, на одной-единственной, но не осуществленной надежде, изуродовала ее характер, ее личность, всю ее систему чувств. Причем не только ее — ее близких тоже. Что за глупость — полагать, будто любят только здоровых, красивых, тех, кто без костылей и протезов? Что за трагедия — безответность первой любви?
Помнится, как в одном из фильмов в ответ на отчаянное признание сына: Папа, она меня не любит! Ну что мне делать? — отец отвечает од­ним словом: Страдать.
Но страдание страданию рознь. Страдать от го­речи неразделенной любви — это столь же нор­мально и естественно, как наслаждаться, дышать, жить. И все мы — больные и здоровые — прошли через страдания безответного чувства. Ах, если бы Эдит кто-нибудь смог вовремя объяснить это! Если бы ее жизнь не ограничивалась одним поиском чудесных снадобий и методик лечения! Если бы она захотела, создала условия (а при богатстве и могу­ществе ее отца такое было бы вполне возможно) для общения не с одним-единственным случайным офицером, а с самыми разными людьми... Кто зна­ет, быть может, среди обширного круга знакомых и нашелся бы кто-нибудь, кто полюбил бы ее по-на­стоящему, подлинной, не из сострадания слеплен­ной любовью.
Герой С. Цвейга, перечитывая, чтобы хоть чем-то унять свое смятение, Тысячу и одну ночь, на­тыкается на притчу про джинна. Этот джинн в облике беспомощного хромого старика лежал на дороге в пыли, взывая помочь ему двинуться с мес­та. Один прохожий согласился, посадил его себе на плечи. И тогда старик обернулся злобным джин­ном и навсегда — навсегда! — оседлал беднягу, за­ставляя его выполнять все свои прихоти.
Как часто ограниченные в своих физических возможностях люди становятся вот такими джин­нами для близких! И не из страха ли перед такой перспективой сильные и здоровые осекают себя в своих благих порывах? Сделаю, мол, доброе дело, а мне потом на шею сядут. А не готов шею подста­вить — в подлости обвинят...
Я это к чему? К Славику. К тому, что мороженка не подлость. Жизнь дарит человеку и крупные подарки, и сущие безделицы. Так стоит ли, ожидая лишь крупных выигрышей, отказываться от ми­лых мелочей? Не лучше ли (не легче ли!) прини­мать их! С благодарностью. И расточать. По мере сил.
Я помню, на одном из круглых столов Андрей Загородских как-то оговорился: Когда рядом с тобой взрослые люди... Потом, в других университеты ситуациях, уже после марафона, я не раз слышала от колясочников что-то подобное: Я подъехал, а там взрослые люди...
Самому Андрею за тридцать, но, видимо, вот этот взгляд вечно сидящего человека, всегда снизу вверх, заставляет спинальника подсознательно чувствовать себя ребенком. Ребенком во враждебном взрослом мире, мире, устроенном взрослыми для взрослых.
Володя Механошин как-то проговорился: самым труд­ным преодолением барьеров в обживании его нового, колясочного образа жизни был именно этот угол зре­ния. Всегда снизу вверх.
— Особенно, когда женщина подходит — так и тянет вскочить, ну, неудобно же! Не могу сидеть. А не вско­чишь.
Потом он привык. Но способность совершенно по-детски радоваться жизни, радоваться даруемым ею мелочам, детская спо­собность подмечать детали у колясочников развита по-особому.
Быть может, дело в том, что человек, получивший
такую, как Андрей, Людмила, Володя, Гриша, серьезную спинномозговую травму, и впрямь измеряет свою жизнь двумя? И в этой, новой жизни Андрею всего пять лет, Грише Вотинову — три, Володе — девять.
—А ты как думала? Конечно! —смеялся он. — И все этапы проходишь заново: сначала грудничок—лежишь в пеленках, и кормят с ложечки, потом ползунок—осва­иваешь жизнь на четвереньках.
— А сейчас?
— О, сейчас я уже грамотный, начальную школу окон­чил. Людмила вон — университет...
Да, у каждого из нас свои университеты.

 



Популярные материалы Популярные материалы





Облако тегов Облако тегов

 
 
Советую прочитать
 
 
Следите за нами
 
В Контакте Facebook Twitter Livejournal YouTube
 
Случайный анекдот
 
 
Другие проекты сайта
 
 
 
 
 
Создан: 02/28/2001.
Copyright © 2001-aupam. При использовании материалов сайта ссылка обязательна.