представляю информацию по реабилитации инвалида-колясочника, спинальника и др. на
 
 
Меню
Раздел Библиотека
Реклама
         
 Главная
 Библиотека
 Видеоматериалы
 Законодательство
 Мед. реабилитация
 Проф. реабилитация
 Соц. реабилитация
 Дети-инвалиды
 Советы по уходу
 Образование
 Трудоустройство
 Физкультура
 Инваспорт
 Автотранспорт
 Инватехника
 Творчество
 Знакомства
 Секс
 Персональные сайты
 Сайты организаций
 Консультации
 
Поиск по сайту
 

Программы
 
Программы для работы с сайтом: Download Master, WinRar, STDU Viewer и форматы книг. Подробнее...
 
Объявления
 
 
Помощь сайту
 
WebMoney-кошелёк R102054310579
  Яndex-кошелёк 41001248705898
 
Мой баннер
 
Информация по реабилитации инвалида-колясочника, спинальника и др. - информация для инвалида-колясочника.
 
Ваш баннер
 
Рейтинг@Mail.ru
Tatarstan.Net - все сайты Татарстана
Rambler's Top100
 
 

Движение — это жизнь

В юности я часто дума­ла: какому изощренному уму первому пришла в голову мысль наказывать человека ограничением свободы? Не болью, не смертью, не голодом или чле­новредительством, а заточением в узилище! Всего лишь неподвижностью. Всего лишь ограничением контактов с другими людьми.
На свете счастья нет, но есть покой... — ска­зал классик. Казалось бы, вот и наслаждайся! Не наслаждается... Каменный мешок — одна из са­мых страшных пыток, изобретенных человечеством.
У физкультурников есть такое понятие — мы­шечная радость. Оно знакомо и детям. Я до сих пор помню ощущение счастья от того, что бегу. Просто бегу. По улице, по двору, по земле, по траве, по асфальту. Мои ноги упруги, мои руки гибки, мое тело ловко и подвижно. Я играю с земным шаром, как с мячиком: соприкоснувшись, мы отскакива­ем друг от друга с радостным звоном. Кажется, его даже можно услышать.
Но чаще радость движения не замечаешь. Это — как дышать, как любить, как мыслить. И давит тос­кой, когда этого нет. Может быть, поэтому у роди­телей две главные радости, два этапа в отношениях с собственным ребенком: сказал первое слово и сделал первые шаги. Сказал и пошел.
Речь — это мышление. А движение? Движение — это жизнь. Но верно ли это тождество, если его перевернуть? Жизнь — это движение. А неподвиж­ная жизнь — что, не жизнь? Или для того, чтобы она стала жизнью, надо изобретать для нее, непод­вижной, новые формы движения? Какие? Как?..
В Чусовой мы прибыли утром. Город, растянутый, как бесконеч­ное путешествие, не то вдоль реки, не то вдоль железнодорожной вет­ки, подобно реке, омывающей его промышленные берега, марафон­цев, похоже, вдохновил.
— Конечно, на колясках пойдем! — дружно заявили они делегации чусовлян, встречающей нашу кавалька­ду у отметки г. Чусовой. От этой отметки до города — километров пять. А потом еще два раза по столько че­рез весь город: разместят нас в гостинице, в новом мик­рорайоне.
— Какой этаж? — интересуются сразу же марафон­цы. И, узнав, что второй, а лифта нет, сразу грустнеют:
значит, в город на прогулку не выбраться. Значит, как заселимся, так уж до утра — не будешь же нагружать ребят-волонтеров лишними просьбами спустить-под­нять. Они и так к вечеру еле держатся на ногах от уста­лости.
И значит, что ж? Надо использовать дарованную воз­можность на полную катушку. Погнали!
Да, рельеф в Чусовом по-настоящему уральский. Чувствуется близость настоящих гор. То спуск, то подъем. Особенно выматывают душу длинные тягуны. Взбираться в них без посторонней помощи хватает сил разве что у Володи Механошина. Он же — и не думая притормаживать! —летит с ветерком, если дорога идет под уклон.
Но другим марафонцам, особенно девушкам, помощь волонтеров на таких американских горках требуется практически постоянно. И когда дорога идет вверх — подтолкнуть, помочь выжать необходимую скорость. И когда она спускается вниз — придержать разрезвив­шуюся коляску, чтобы — не дай Бог! — не разогналась она до чрезмерной скорости. Справиться с управлени­ем рычажкой на таких крутых (или не очень крутых, но длинных) спусках инвалиду не так-то просто.
Фирменные майки взмокли на спинах — и у мара­фонцев, и у волонтеров.
И все равно эти кусочки пути — когда пот застилает глаза, дыхание сбивается, а сердце, кажется, вот-вот выскочит прямо из пересохшего горла — запомнились как лучшие моменты жизни. Не потому, что мотнувшие трудности, как всегда, подергиваются этаким флером мяетоты. Нет, радость, гордость за человека, способно­го преодолевать непреодолимое, удовольствие от кра­сивой, слаженной, четкой работы — вот что будоражи­ло кровь.
Называйте это как хотите. Журналистской восторжен­ностью. Романтизмом, вышедшим из моды. Чрезмерным пафосом. Я видела, я чувствовала, я знаю: тех, кто шея со мной рядом по трассе, переполняли такие же чув­ства. Это правда,
Большой культурно-спортивный праздник ин­валидов, организованный под открытым небом — на стадионе металлургов, — вовсе не был показа­тельным мероприятием, приуроченным к дням марафона. В Чусовом, где из 5000 инвалидов 111 — колясочники, этот фестиваль спорта для ин­валидов — уже второй. Первый, говорят, произвел настоящий фурор. Когда горожане увидели, кого мы теряем, запирая в четырех стенах. На стадионе это увидели и мы.
Симпатичный рослый молодой человек, казалось бы, просто так, чтобы отдохнуть, присевший в ко­ляску, оказался инвалидом с шестилетним стажем. Чуть смущаясь, представляется:
— Пушкин Александр Сергеевич. — И, предуп­реждая возможные расспросы: — Нет, стихов не пишу. Я вообще пишу плохо. Школу так себе за­кончил. И с работой проблема. Нету ее, невозмож­но для меня в Чусовом работу найти... Может, и впрямь стихи начать писать?
Но пока, в ожидании начала соревнований, Саша обменивается опытом с нашими марафонцами. Володя Механошин на вырванном из блокнота листе набрасывает ему какие-то чертежи. А-а, все понятно! Володя — главный рационализатор ин-ватехники в нашей команде. Саше Пушкину он объясняет, как без особых хлопот можно усовер­шенствовать его коляску, сделать ее более мобиль­ной, удобной в управлении.
Журналист газеты Здравствуй! Андрей Теп-лоухов интервьюирует паренька в инвалидной ко­ляске. Восемнадцатилетний Саша Мещеряков со­всем недавно был гордостью и славой Чусового. Юный спортсмен-горнолыжник, воспитанник зна­менитой школы олимпийского резерва Огонек, он подавал большие надежды. Драма разыгралась на соревнованиях в Омске. Падение, черепно-мозговая травма...
Он был в коме несколько недель. Врачи МСЭК и сейчас пишут ему в заключении прогноз сомни­тельный...
А Саша учится в 11-м классе нормальной шко­лы, осваивает компьютер. Преподаватель-програм­мист ходит к Мещеряковым на дом. И хотя урокиэти для бюджета семьи, где кроме Саши растут еще двое детей, обходятся не так уж дешево, родители идут на это:
— Профессия! Обязательно надо, чтобы у маль­чика настоящая профессия была. Как жить-то без
этого?
Марафонцы приглашают двух Саш с собой — ведь впереди у нас, кроме соревнований и кругло­го стола, интересная культурная программа: экс­курсия на спортбазу Огонек, в музей реки Чусовой и литературный заповедник, созданные усили­ями Леонарда Постникова — фигуры, ставшей дос­топримечательностью Пермского края.
Много слышавшая об этих музеях, я, к стыду своему признаюсь, не была там ни разу. Естествен­но, не были там и марафонцы: экскурсии, путеше­ствия для них вообще удовольствие из числа са­мых дорогих и недоступных. Да и местные инва­лиды, похоже, не так-то часто имеют возможность посетить свои достопримечательности, поэтому при­глашение принимается с радостью.
Ну, а сейчас — состязания!
Пока Люда Трубникова с Андреем Загородских упражняются в стрельбе из винтовки, Володя Ме­ханошин собирает вокруг себя целую толпу, жела­ющую посоревноваться с ним в армреслинге. Ну, в силе рук со спинальниками-колясочниками здоро­вым лучше не тягаться.
— У нас ведь руки — это еще и ноги, — смеется Володя, легко укладывая на стол локти соперников.
А вот если за одним столом сойдутся два спинальника... За поединком Андрея Загородских и Володи Механошина наблюдал, по-моему, весь ста­дион. И так ли важно, кто кого победил? Важно, что страсти кипели нешуточные. Гриша Вотинов, как всегда, король у теннисного стола. Он, кстати, тоже обыграл уже не одного здо­рового.

А на стадионе кульминация праздника — гон­ки на инвалидных колясках. Чтобы зрелище ста­ло еще интереснее, вместе с колясочниками в забег отправляются спортсмены-разрядники. На своих ногах. Ну, нашим с ними, конечно, не тягаться. А вот проверить, кто резвее всех чувствует себя в коляске на трассе, очень интересно.
Андрей Загородских — вне конкуренции. Его машина — особый, спортивный агрегат. Мерседес, как окрестили его ребята. Типовая рычажка та­кому не соперник.
Люда Трубникова женщин обошла легко, ей впо­ру состязаться с мужчинами. Она и пошла с ними на равных, вот-вот готовясь обойти Юру. Но вдруг — что это? То ли сделав неловкое движение, то ли в азарте борьбы Юра вдруг выпрыгивает — выпадывает? — из коляски. Единое ах! сотрясает трибу­ны стадиона. А через миг к Юре кидаются со всех сторон волонтеры, медики, судьи... Кажется, все обошлось. Похоже, нет даже ссадин. Хотя риск получить серьезное увечье был. Но что же это за жизнь, что за борьба без риска?
И еще об одном впечатлении этого праздника не могу умолчать.
На импровизированной эстраде у трибун пел детский ансамбль. Хорошо пел, чисто, с душой. Музыка, которую исполняли дети, была заводная, так и подмывала пуститься в пляс. Первым не выдержал Володька Механошин — вырвался на асфальтовый пятачок перед эстрадой, встал на два колеса и давай наяривать свои ламбады с сам­-бами. Публика поддержала. На танцевальную площадку выскочили девочки в костюмах для аэробики (пока ждали своего номера в концерте, решили чуть поразмяться), потом кое-кто из взрос­лых, потом ребятишки-зрители.
Очень трогательно смотрелись две крохотные девчушки, танцующие одна напротив другой. Их жесты сплетались в изящный музыкальный узор:
казалось, танцует каждая жилочка, каждая клет­ка.
— Глухие совсем девчушки-то, — кивнула, гля­дя на них, моя соседка. — Старшей семь, младшей шесть. И мама у них глухонемая. Кажется, какие уж тут танцы?..
И в который раз уже я задумалась о том, как таинственно и непостижимо расточает природа свои дары. И как, вероятно, смешны и самонадеянны бываем мы порой в своей благотворительности, в своей филантропии по отношению к сирым и убо­гим, к калекам, нуждающимся в сочувствии.

Портрет марафонца
ВЕЧЕР С ГРИШЕЙ

Один мой приятель как-то заметил: когда со­бираются малознакомые женщины и есть у них подспудное стремление узнать друг дру­га получше, речь непременно заходит о том, кто как рожал.
А мужики в подобных случаях заводят речь про службу в армии.
Свои армейские годы Гриша Вотинов готов вспо­минать часами, во всех подробностях.
— Это было самое светлое время моей жизни, — признался как-то он.
Я, не выдержав, рассмеялась. Готова биться об заклад, что, услышав это тогда, рассмеялись бы и вы, читатели. Ведь Гриша только что закончил оче­редной рассказ о процветающей у них на корабле дедовщине, о том, как гоняли их, новобранцев, суро­вые старослужащие. И это — самые светлые годы ?
— Ну, может быть, самые яркие, не знаю, — по­правился он. — Ты вот представь, мороз, ветер про­низывающий. А мы работаем по двадцать часов в сутки, ни минутки свободной нет. Коробка, на которой ходим, начинена вооружением, как бочка порохом. Начнись бой — за полчаса весь боезапас должны потратить. Задача — потопить хотя бы одну вражескую подводную лодку. А что дальше, спрашиваешь? Дальше — ничего, смерть.
— Да что ж тут светлого-то, Гриша?
— Ну как ты не понимаешь? Испытания...
Слушая историю Гришиной жизни, я впервые поймала себя на кощунственной мысли: инвалид­ность для него не трагедия хотя бы потому, что слишком много слишком суровых испытаний довелось ему пережить. Есть такое выражение:
Жизнь его не баловала. Так вот, Гришина жизнь, похоже, не то что не баловала — она постоянно строжила его, выдумывая одно наказание за дру­гим.
Знаете, какой был у нас во дворе самый действен­ный способ самоутешения? Когда мальчишки-обид­чики залимонят тебе из самострела по ногам так, что света белого не взвидишь, или лучшая подруж­ка при всех выдаст твой секрет да еще и обзовет тебя дурой — отбежать на безопасное расстояние и беспечно крикнуть на весь двор: А мне-то и не больно!
По-моему, Гриша всегда именно так выстраивал свои отношения с собственной судьбой. Она ему — хлесь! А он только сплюнет, потрет ушибленное место: А мне-то и не больно!
Мать родила его в восемнадцать лет, отца Гри­ша не знал. Жили у бабушки в деревне, потом пе­ребрались в город, мать окончила финансовый тех­никум и, конечно, как всякая молодая женщина, надеялась устроить свою судьбу. Грише было пять лет, когда она познакомилась с его отчимом.
— Хороший был дядька, — вспоминает Гриша сейчас. — Он меня к спорту приохотил. На футбол пойдет — меня с собой поболеть возьмет непре­менно. Во двор выйдет — мячик попинает со мной...
Через два года у Гриши родился брат.
— Нам как раз квартиру должны были давать, бараки, где мы жили, сносили.
Эти бараки и убили отчима: разбирая свое быв­шее жилище на дрова, он погиб, придавленный бал­кой.
Мать осталась с двумя пацанами.
— У брата проблемы со здоровьем были, мы его в специальный садик устроили. Помню, везу его через весь город, с пересадками... Мать на двух ра­ботах. После школы приезжаю к ней в ЦУМ, она там за кассой сидела, сяду рядом, уроки выучу, по­том мы идем в булочную, хлеб разгружать. Я, бы­вало, там и спал, на письменном столе, пока она с хлебом возится...
Шустрый, подвижный, сообразительный парниш­ка, Гриша скоро понял простую вещь: для того, что­бы тебя уважали, надо хорошо, лучше всех, делать то, что у тебя получается. У него получалось все спортивное. Он лучше всех во дворе бегал, точнее всех забивал на спортплощадке мячи и шайбы и громче всех свистел, когда приходилось болеть. Впрочем, болеть ему доводилось редко. Чаще всего его записывали в команду, в основные. И во дворе. И в школе. И в дворовых клубах, куда он вскоре стал ходить. Футбол, хоккей, настольный теннис... Соревнования Кожаный мяч, Золотая шай­ба...
Однажды к ним на игру пришли какие-то дядь­ки, как выяснилось потом — из знаменитой взрос­лой команды Звезда (теперь она называется Амкар). Они внимательно следили за тем, что проис­ходит на поле, а после подошли к тренеру.
— Вот этого парнишку, — показали на Гришу, — мы у вас возьмем.
Но надвигались очередные соревнования, он по­думал: это будет как-то не по-товарищески. Все-таки главное — команда. И отказался.
Мальчишки взрослели. Пацаны из их школы записались в секцию спортивных единоборств. Худенькие парни накачали мышцы. Длинный — за метр восемьдесят — Гриша на их фоне стал те­рять репутацию самого сильного, самого спортив­ного в школе. Кинулся в секцию тяжелой атлети­ки. Тренер оценил и его настойчивость, и рвение. Но несколько месяцев спустя отвел в сторонку для серьезного разговора. Смысл был такой: не уби­вайся ты здесь, парень, с твоими данными тебе не тяжелой атлетикой заниматься надо.
Гриша занялся стрельбой. В общем, когда на призывной комиссии в военкомате определяли его армейскую специальность, сомнений ни у кого не было. Здоров парень! В элитные войска его. В мор­ской десант. На Черное море.
Гриша был горд. Но планам этим не суждено было сбыться. На сборный пункт ему было ведено явиться 8 мая. А сопровождающие, прибывшие за пополнением, явились на три дня раньше! И увезли к себе на Черное море совсем других ребят.
Так Гриша попал на Тихоокеанский флот, в Ха­баровский учебный отряд.
— Понимаешь, на флоте не существует слова нет. Что бы тебе ни приказали, должен выпол­нить. Дед подзовет: принеси водки! Хоть в ле­пешку разбейся, но достань. Каждую неделю стир­ка, все постельное, нательное с себя и дедов стирали, сушили — чтоб через три часа все готово было. Приборка каждый день, губкой с мылом весь ко­рабль изнутри и снаружи вылизываешь. А есть еще и прямые задачи — обслуживание техники, напри­мер. Там за месяц ты должен изучить все меха­низмы, весь корабль досконально. Не сумеешь — тебя свои же сгноят, презирать будут...
Через несколько месяцев он с ужасом обнару­жил, что забыл номер своего домашнего телефона. Еще через некоторое время стал лучшим в диви­зионе старшиной команды комендоров.
— Понимаешь, армия — это все-таки здорово. Это действительно школа жизни: берут сырого па­цана и делают из него мужчину.
Домой, в Пермь, Гриша возвращался настоящим мужчиной. Здоровым и сильным. И жизнь пред­стоящая — так ему казалось — развернется сейчас впереди такой же, как он сам, простой, здоровой и ясной. Собственно, среди всех ценностей жизни Гриша по-настоящему ценил только одно — соб­ственное здоровье. А может, просто это была един­ственная драгоценность, которой он обладал. Здо­ровье да волевой, несгибаемый характер.
Дома он застал совсем иную картину. Жить фактически не на что. Найти подходящую работу — проблема. Выйти к друзьям не в чем.
Но — на флоте нет слова нет. Немудрящее это правило не раз выручало его в жизни. А быва­ло — спасало жизнь. Он взял в руки иголку и из распоротых старых пальто стал шить себе модную куртку. За этим занятием и застала его мать.
— Гриша, а может, тебе в ателье устроиться? Он пошел учеником в скорняжный цех. У него получалось. Ему нравилось, как из кусочков меха рождается удобная и красивая вещь. И люди в ателье нравились — женщины в основном. Их неспешные разговоры о семье, о детях, о любви. И Грише казалось, что все у него впереди будет вот так же складно — семья, дети, достаток...
А потом у Гриши приключилась любовь. Она работала в этом же ателье и была старше его на несколько лет. У нее были маленький сын и муж, забияка и пьяница, с которым она все порывалась разойтись, жалуясь Грише на свое неудачное заму­жество.
— Так разойдись, — сказал он ей однажды. — Аида ко мне. Комнату снимем.
Но ничего из этой затеи не вышло. Все ее по­рывы оставались порывами, и находилась тысяча причин, мешающих им соединиться. Гриша мрач­нел. Она путала заказы и грубила клиентам. На­конец однажды заведующая вызвала обоих и ска­зала:
— Значит, так. Или один, или другая. Уволь­няйтесь. Мне ваши романы не нужны.
Говорят, не было бы счастья, да несчастье помог­ло. Лукавая эта пословица как нельзя лучше под­ходит к следующему этапу Гришиной судьбы. Она открывает его и, извиваясь, перевертывает, отража­ет обратное — не было бы несчастья, если бы так счастливо все не шло...
Подросший брат посоветовал Грише:
— Да брось ты эту тягомотину в ателье. Тут мне один знакомый рассказал — новая работа хорошая появилась. Камнетес-гранильщик.
Это было время, когда класс новых русских потихоньку вставал на ноги. Из уродливых ры­жих киосков торговля перемещалась в жилые дома. Точнее, в первые этажи этих домов. Скупа­лись квартиры, прорубались двери на улицу, крыльцо и фасад отделывались мраморными, а то и гра­нитными плитками — на века. Появилась потреб­ность в каменщиках-умельцах. Стали появляться выгодные, большие заказы. Когда Гриша Вотинов пришел учеником в бригаду камнетесов-граниль­щиков, она отделывала магазин Стометровка. В первый же месяц, учеником, он заработал шестьсот. Потом тысячу. В те времена это были бешеные деньги.
Он отделывал фонтан у Дома Советов и ледовый Дворец спорта Орленок. Он чувствовал себя че­ловеком, мужчиной, хозяином жизни, умельцем, который может все.
Со своей будущей женой Гриша познакомился на новогоднем вечере в ДК. И не сказать, чтоб дев­чонка ему сильно понравилась — маленькая, ху­денькая, личико, как у куклы. Но было в ней что-то... Такое тихое, кроткое, что Грише поначалу про­сто жалко ее стало. Пригласил на танец раз, дру­гой... После провожать пошел — жила девчонка аж на Пролетарке.
А потом она заболела, в больницу положили. Гриша, понятно, навещать ее ходил. А девчонка, похоже, и не ждала от него ничего, только смотрела своими кроткими глазищами, и видно было, что защитить ее кроме него, Гриши, некому.
От чего эту девчонку надо было защищать, Гри­ша, пожалуй, объяснить бы тогда не смог. Он и сей­час, наверное, объяснить это не сможет. Только вышла из кроткой девчонки Марины и Гриши Вотинова очень неплохая пара.
Они поженились, родили двух ребят — полный комплект, мальчик и девочка. Марина оставила работу, воспитывала малышей. Гриша обеспечивал семью, вкалывал за троих. И достаток появился в доме, и ощущение надежности и уюта, несмотря на нестабильные времена.
Но — помните пословицу? Не было бы счастья, если б... Точнее, наоборот — слишком, видать, раз­дражала счастливая и налаженная жизнь суровую Гришину судьбу.
Он облицовывал плитами здание банка Разви­тие. В СМУ, где Гриша тогда работал, камнетесам-гранильщикам платили хорошо. Зато экономили на досках для лесов, на сварочной арматуре...
Чтобы забраться по лесам на следующий этаж, облицовщикам приходилось вытаскивать настил буквально из-под себя и укладывать его на следу­ющий ряд. Палец — здоровый металлический штырь, на который укладывались доски,— весит килограммов десять. Гриша с трудом выколотил его из двух железок и стал засовывать в следую­щий проем, как вдруг... Доски, на которых он стоял, на которые должен был опереться, раздвину­лись, и он полетел вниз. С пятиметровой высоты. Оскольчатый перелом позвоночника, субарахноидальное кровоизлияние...
Это случилось 24 августа. А 22-го он открыл в банке счет, куда ему должны были перечислить
зарплату.
Сегодня инвалиды-колясочники Грише даже слегка завидуют: ведь помимо пенсии по инвалид­ности Гриша получает доплату со своего родного предприятия. По закону положено — в размере среднемесячного заработка, если травма получена по вине предприятия. Кроме того, тот же закон предусматривает еще и индексацию ее с каждым новым витком инфляции.
Но закон этот, как водится, не выполняется. Гри­шины и трестовские расчеты того, что предприятие должно ему выплачивать, сильно расходятся. Не в его, понятно, пользу. Да еще и задержки... А ведь за каждый просроченный день невыплаты этого пособия предприятие обязано выплачивать и пеню.
Но судья, похоже, большим инвалидом счел предприятие, а не Гришу. Во всяком случае, в судебном заседании он всячески склонял Вотинова пойти на мировую. В конце концов Гриша сломался. Он отказался от штрафных пеней, трест погасил ему долги по выплате среднеме­сячного заработка и обязался поставить гараж у дома.
— Сейчас жалею, — сокрушается Гриша, — га­раж до сих пор толком не сделали, путевку на ку­рорт, как обещали, не оплатили. Да и среднемесяч­ную зарплату так и тянут, не рассчитывают по-нор­мальному. Придется снова судиться.
Разборки эти радости, понятно, не доставляют. Но и отказываться от своего он не намерен. Здесь — как в армии. Или в спорте: умри, но добейся ре­зультата.
Кстати, о спорте. Сломался Гриша Вотинов в тридцать три года. В это время большинство спорт­сменов свою карьеру уже заканчивает. А ему — вот парадокс! — именно инвалидность помогла про­бить дорогу в большой спорт. В большой инваспорт.
— Полтора года я сидел у окна, — рассказывает Гриша. — Сидел, смотрел на улицу и привыкал к мысли: никогда. Все. Всего, что было у меня в жизни дорогого, любимого, радостного, больше не будет.
А потом ему позвонили из клуба инваспорта Феникс, пригласили на тренировку. Ну не хочет на тренировку — пусть так приедет посмотреть. За ним готовы и специальный автобус прислать с подъемником.
Этот свой новый выход в свет Гриша не забу­дет никогда. Как не мог до той поры забыть атмо­сферу спортивного зала, такую родную, знакомую. Гулкий стук мяча, запах матов...
Он стал ездить на тренировки чуть не ежеднев­но. Настольный теннис, дартс, зимой — лыжи. Пла­вание. Да-да, представьте себе — и лыжи, и плава­ние.
Он занимал первые места в городе по лыжам, плаванию и дартсу. Не раз выигрывал партии на­стольного тенниса у людей, фактически здоровых. Скажем, ампутант левой руки — сравните — и он, колясочник.
В 1997 году в чемпионате России по настольно­му теннису Григорий Вотинов был вторым. Начал готовиться к открытому чемпионату Европы в Сло­вакии.
— А что тут такого? — удивляется он моему удивлению. — Нормальная жизнь.
Я согласно киваю и прошу разрешения перепи­сать себе на память график его тренировок:
Вторник, 16.30 — настольный теннис и атле­тизм, вСкифе;
четверг — то же самое;
пятница, 12.00 — дартс, теннис, бадминтон, в Гоз­наке;
суббота, 18.00 — теннис, в спортшколе;
воскресенье, 10.00 — бассейн Кама, 18.00 — теннис, в спортшколе.
Положу себе этот листочек на рабочий стол под стекло. Очень поучительный график для здоровых и ленивых.

Пожалуй, не было у нас более трудного участка пути, чем перед въездом в Гремячинск. Горы и спуски. Красивейшие пейзажи! За­катное солнце. Синие леса в про­зрачной дали. Вильва с живопис­ными скалистыми берегами. Но мне, честно признаюсь, было не до красот. Эти пять-шесть километров до въез­да в город вымотали настолько, что к праздничной пло­щади я подъехала уже лежа на капоте машины. Вперед ногами... А марафонцы держались как ни в чем не бы­вало.

После ужина нас привезли в так называемую немец­кую гостиницу: ее строили специалисты из Германии для работников, обслуживающих газоперерабатывающую станцию.
Вот где мы почувствовали, что такое новые СНиПы, удовлетворяющие требованиям инвалидов. Широкие дверные проемы, полное отсутствие порогов, удобное для того, чтобы развернуться человеку на коляске, умы­вальные и туалетные комнаты.
Ребята лишь вздыхали и облизывались, глядя на все это великолепие. Утешаться оставалось одним: ну вот же, раз такое здание есть, существует в реальности, и не где-нибудь там, на благословенном сытом Западе, а в самой что ни на есть нашей, родной глубинке — зна­чит, в принципе такое возможно? И то, за что мы ратуем в этом марафоне,— вовсе не такое уж невозможное пре­краснодушие, а вполне реальные планы?

 



Популярные материалы Популярные материалы





Облако тегов Облако тегов

 
 
Советую прочитать
 
 
Следите за нами
 
В Контакте Facebook Twitter Livejournal YouTube
 
Случайный анекдот
 
 
Другие проекты сайта
 
 
 
 
 
Создан: 02/28/2001.
Copyright © 2001-aupam. При использовании материалов сайта ссылка обязательна.